Photon

Доктор Ким зачастую принимал пациентов у себя дома. Тогда Тэхёну запрещалось шастать по комнатам, контактировать с пришедшими и вообще проявлять своё существование. Как правило, Тэ уходил в четыре и возвращался к полуночи, уставший и голодный. Он подумывал, а не разовьётся ли у него с такими темпами мания бродяжничества, усмехался и воображал себя каким-нибудь Томом Сойером в соломенной шляпе, драных шортах и поношенных ботинках, на растёртых мозолями ногах. Отец бы не обрадовался, что ещё больше заставляло Кима воображать. В какой-то момент фантазии пробились сорняками в древе инстинктивной любви к родителям – захотелось насолить, испортить, показать себя. Тэхён решил, что, если доктору Киму нравится быть Доктором и разбираться с чужими проблемами, то он заметит собственного сына, появись у того какое-нибудь расстройство. Однако, что бы Тэхён ни делал, всё рассматривалось как подростковое буйство и наказывалось отсутствием карманных денег. Бросив заниматься чушью, а именно, требовать к своей персоне крупицы внимания, у Кима зародилось то самое маленькое, гаденькое желание отомстить. Тэхён не переносил пациентов отца. Он считал их уродливыми ошибками природы. У них были дикие глаза, заикание, сжатые плечи и сутулые спины. Они приходили, рассказывали о своих беспокойствах, не вызывая ничего, кроме отвращения. Тэхён знал, что за это отец получает достаточно денег, чтобы терпеливо задавать стандартные вопросы, а если исповеди не помогали, то он, конечно, применял всевозможные методики по облегчению симптомов. Кто бы что ни говорил, но Тэ невозможно было переубедить, что исцеления не существует – есть лишь смягчение на короткие или более длительные сроки. Однажды отец был занят с одним пациентом, как в дверь постучали. Тэхён только собирался улизнуть по своим делам, застывая на пороге и оглядывая стоящего напротив мальчишку. У него были смоляные волосы, перевязанные грязной тряпкой кисти, окрасившейся кровью с побитыми, в ужасном состоянии пальцами. После драки – предположил Ким. Из-под растрёпанной влажной чёлки блестели круглые тёмные глаза, он испуганно и озлобленно ставил мысленные барьеры, не торопясь что-либо высказать. Он был похож на сорванца, но Тэ с лёгкостью определял пациентов своего отца. Этот был самым младшим. Как оказалось, даже младше Кима. — Ты пришёл слишком рано, — сказал Тэхён, повисая на двери. Мальчишка неопределённо качнул головой. Его скулы пылали, порванная в некоторых местах школьная форма вызывала жалость. — Кто это тебя так? — Я сам, — глухо ответил школьник. Он смотрел куда угодно, лишь бы не на Тэхёна. Обводил фасад двухэтажного особняка, пялился на собственные ботинки с заметными царапинами. Поджав припухшие губы, мальчик попятился назад, буркая короткое извинение; развернулся и побрёл по узкой дорожке к выходу. — Эй, погоди, я не говорил тебе уходить! Он освободится через час. Мальчишка представился Чон Чонгуком. Чонгуку было тринадцать и он не любил болтать. Тэхёну ничего не оставалось, как уговорить его промыть и обработать ссадины. Гук стоически перенёс процедуры, он даже не зашипел, когда Ким коснулся проспиртованным тампоном повреждённой кожи. — Ты пришёл рано, потому что тебя избили? — полюбопытствовал Тэ. Чонгук кивнул и чёлка вновь упала на глаза. Тэхён мысленно сравнил его с волчонком. — Но что... я не понимаю... — Тэхён! — жёсткий голос отца прервал от расспросов и Чон даже обречённо выдохнул, из-за чего Тэ почувствовал себя преданным. Он отошёл от Гука, пряча запачканные липкие руки за спиной. Чонгук встал со стула и поклонился. — Простите, — пробормотал он. — Это снова случилось и я не хочу расстраивать отца. Я ведь не хочу быть плохим, понимаете? Я... — Идём в кабинет, — мягко сказал доктор Ким, поманив Гука к себе так, как никогда в жизни не звал Тэхёна. Тэ сжал кулаки, глотая ком обиды. Прежде чей уйти, отец велел прибраться. Чонгук казался милым и вежливым, он всегда кланялся чаще положенного, занятно мял губы и перебирал пальцами полы рубашки. Слишком большие для маленького личика глаза вечно закрывали падающие на них волосы. Мятая, заштопанная форма сидела несуразно на худом тельце. Он пугался громких звуков, часто жмурился и ни с кем не разговаривал. Тэхён никогда не замечал Гука до того дня в школе, однако после знакомства, Чон будто бы заполнил собой всё пространство. Мелькающий в столовой силуэт, чёрная макушка среди толпы в коридоре, ненавязчивый пластиковый запах перед носом Тэ. Он не понимал, с чего бы мальчишке пахнуть так странно, и видел в этом посыл для ещё большей жалости к персоне Чонгука. Доктор Ким много разговаривал с Гуком, и Тэхён не собирался бродяжничать по этим дням – ему было интересно. Чон неразборчиво мямли под нос, прочищал горло и хлюпал носом, вытираясь рукавом формы. Это длилось около двух часов. Как правило, Тэ усаживался под дверью, вытягивал ноги по полу и прислонялся ухом к щели. — Я не могу это контролировать, — говорил Чонгук. — Мне страшно, и я не могу остановиться, несмотря на боль. — И вместо того, чтобы причинить боль кому-то, ты вредишь себе? Тэхён не расслышал ответа, но в голове вдруг всплыло давнишнее чонгуково «я сам», когда Ким спросил, кто его избил. Это возымело смысл. Тэ боролся с приступами жалости к Гуку и к себе самому, причём побеждал с большим преимуществом первый. Он был младше и симпатичнее Тэхёна, и, разумеется, для подрастающего сына неприятно было осознавать, что отец заботится о ком-то трепетнее, чем о собственном чаде. Тэ жутко ревновал, злоба тлела внутри шершавым угольным комком. После ухода матери он чувствовал себя ненужным и потерянным, оставленным на поруки недоразвитой самостоятельности. Никаких завтраков – оставленные отцом деньги поначалу уходили на столовские пайки, но потом Тэхён решил экономить и копить на что-нибудь. Этим «чем-нибудь» негласно был билет – куда угодно. Уродливая жирная свинья-копилка гремела мелочью и шелестела бумажками, в то время как Ким перебивался булками с чаем или водой, возвращался домой всё позднее и планировал отплатить отцу той же минутой. Однажды, опаздывая на учёбу и пробегая аллею, он заметил знакомую фигурку, прижавшуюся к дереву. Сумка лежала около бедра Чонгука, вокруг валялись разбросанные тетради и учебники. Сам он сгруппировался в один комок нервов, ухватившись руками за голову и пряча лицо в прижатых к груди коленях. Тэхён остановился, и, помедлив, направился в сторону Гука. — Эй, что с тобой? — Отстань, — буркнул Чон. Тэ нахмурился. Он не выносил, если кто-то разговаривал с ним неуважительно, тем более тринадцатилетний сопляк. Он ещё раз коснулся плеча Гука, но не успел Ким толком разобрать, как тот вспрыгнул, толкнул в грудную клетку, повалив на спину. Тэхён растерялся, а Чонгук в свою очередь бросился с кулаками, проходясь по челюсти и выбивая дух из Тэ. Он никогда не думал, что позволит кому-то себя колотить. Кулачки Гука наносили мелкие и терпимые удары по рёбрам и плечам, а Тэхён вдруг подумал, что не ненавидит его. Ему было жалко Чонгука. Чонгук был жалким, слабым и разбитым уже в столь юном возрасте. Его лицо мелькало перед глазами Тэхёна: раскрасневшееся, с грязными разводами слёз и отклеившимся уголком пластыря от глубокой царапины на щеке. Чонгук пыхтел и тяжело дышал. Вдруг он устал и повалился на лежащее тело Кима, утыкаясь мокрым лбом в ключицу, крупно содрогаясь. У Тэ всё болело, но он прикрыл глаза, чувствуя, как горит челюсть и точно будет синяк. Левая рука дёрнулась, Ким неуверенно положил её на спину дрожащего Чонгука, поглаживая чужую спину. Тот сжался ещё сильнее вокруг Тэ, всхлипывая. — Эй, тебе стало легче? — сипло спросил Тэхён, а Гук едва заметно кивнул. Кожа Кима покрылась мурашками. Он таращился на бирюзовый кусок неба, прикрытый зелёной кроной, казавшийся неестественно ярким, похожим на леденец. Чонгук был горячим и он сдавленно ревел, сожалея о случившимся. Ему было невдомёк, что объятия причиняли Тэхёну неудобство, что, возможно, треснуло какое-нибудь ребро. Впрочем, обоим было не до поломанных костей. Отец отругал за испорченную форму. Он смотрел на сына с отвращением, а Тэхён пропускал мимо ушей все слова, ни во что не ставя этого беспечного к собственной семье доктора. Неприязнь вызывал и голос, и движения, и острые черты лица – Тэхён понял, что ненавидит отца. Каждую его глупую привычку, каждую книгу и то, что он позволил матери уйти. Хуже всего было то, что он видел схожести с собой и господином Кимом, а этого хотелось меньше всего. Поэтому Тэ, сжав кулаки и сомкнув зубы, твёрдо решил быть полной противоположностью доктора. «И пока ты будешь лечить людей, — подумал Тэхён, — я буду их ломать».