Photon

Идеал – это то, что все восхваляют, но никто не знает, как он выглядит. Следуют за модой – нездоровой, рыночной и абсурдной. Тощие мальчики и девочки сверкают белоснежными улыбками на глянцевых изданиях. Их любят, боготворят и хотят подрожать. Дурные мальчики и девочки, по ту сторону обложек, морят себя голодом и вместо еды копят на пластические операции или дорогие наряды, чтобы хоть как-то приблизиться к «идеалу». Ещё немного, осталось совсем чуть-чуть, и можно не стесняться своего тела. Стройного, красивого, которое отвечает всем требованиям и... поломанного, больного с явной кахекстией. Нарушенная психика, подсчёт калорий: «яблоко слишком жирное» или «если передо мной поставить выбор: сахар против яда, ответ будет очевиден – яд». Круги под глазами, головокружение – обычное дело, а туман перед глазами делает этот мир загадочнее. Главное – голод. Даже вода в тяжёлых случаях стоит слёз и кары за то, что сорвался. Мальчики и девочки погибают, вовремя не спасённые, не захотевшие принять помощь. Они понимают, что действенней избавиться от ужина тремя пальцами, нежели многочасовой тренировкой. Опустошённые, несчастные подростки, желают стать бабочками, забывая, что у тех крайне короткая жизнь. Не выдавать секреты – кредо. Не поймут ведь! Общество любит порицать, здоровые ставят себя выше гниющих заживо почти-скелетов, они вдруг распрямляются, принимаются читать лекции о том, что у мальчиков и девочек совсем нет мозгов, не все, но большинство именно так и делают. Будто им выдадут медали и выпишут премии за обвинение в болезни. Чимин не стремился к журнальным идеалам – он просто потерялся где-то посередине оскорблений и колких замечаний со стороны компании; внутри тёмного тоннеля со светом в двух концах. Чимин не понимал, куда должен завернуть и брёл, пока не достиг закоренелой мысли, что избавиться от жира не такая уж и плохая идея, а сделать это нужно было как можно быстрее, чтобы заткнуть рты глумливым друзьям. Он не взвешивался и действовал интуитивно. Сначала всё было в порядке, ведь когда становишься легче, так приятно! Потом какой-то праздничный ужин, слишком много еды – срыв. Тяжесть в желудке неприятно тянула ко дну, щёки раздувались, подбородки можно было использовать как подушку, а бока росли быстрее, чем грибы после дождя. Было так просто и эффективно избавиться от этого всего. Лишь надавить на корень языка и всё само собой разрешилось. Кто бы мог предположить, что это войдёт в манию? Чимин поправляет съехавший с плеча свитер, настороженно, босиком проходит зал на звук музыки, играющей с кухни. Солнце заливает квартиру, отражается в стёклах, греет голый паркет и краешек дивана. Паку думается, что, протяни он руку, получится прикоснуться к теплу. Угловато улыбается, когда слышит нестройное подпевание. Делает несколько шагов, останавливаясь в кухонном проёме. Юнги, почувствовав чужое присутствие, оборачивается, оглядывает немного помятого и всё ещё сонного Чимина, облокачивающегося к косяку. Он кажется совершенно иным: губы, такие мягкие, тёплые – Мин теперь знает их вкус; блестящие глаза, спутанные его собственными пальцами волосы. Немного ссутулившаяся фигура, след на шее. Свитер прячет кисти и спадает до половины оголённых бёдер, не по размеру, но идеально подходящий своей уютностью. Ключица вновь обнажается, а Чимин слабо выдыхает, отрешённо глядя на старшего и выискивая там что-то. Во взгляде, в поведении и в застывшем выражении. — Яичница пригорит, — говорит он. Юнги вздрагивает и расторопно отворачивается, разочарованно вздыхая – завтрак безнадёжно испорчен. Чимин тихо смеётся, пересекает кухню и обнимает Юнги со спины, утыкаясь в острую ключицу. Дышит размеренно, вбирает в себя запахи, впитывает всё новое, переучивается быть просто мелким братишкой, изымает восторженное и болезненно-счастливое нечто, готовящееся разорваться внутри пузырём из патоки. Чимин сминает хлопок сорочки Юнги, дрожит и прячет лицо во впадине шеи. Мин находит его руки, пальцами обхватывая кисти и успокаивающе поглаживая. Неправильные, искажённые, всего этого не заслуживающие. Не так, не друг с другом. Юнги ощущает, как Чимина трясёт. Он разворачивается и кладёт ладонь на скулу Пака, прося поднять глаза: тёмная радужка с янтарным переливом. Юнги мягко касается губ Чима, трепетно и почти неощутимо. Фатально для обоих. Пак выдыхает горячее облачко и, наконец, всхлипывает, оборачиваясь вокруг торса Мина, больно стискивая. — Эй, ты что, собрался реветь? — мягко усмехнувшись, спрашивает Юнги. Чимин мотает головой, крепче стискивает хлопковую рубашку и зарывается в шейный изгиб старшего. — Нужно позавтракать. Мне на учёбу через десять минут, поешь со мной? — Я не хочу, хён, — тянет Пак, не собираясь отцепляться. Юнги с прищуром смотрит на озадаченного братца. — Повтори-ка ещё раз, — просит он. — Я сказал, что не хочу... — почёсывая макушку, повторяет Чимин. Юнги отрицательно качает головой. — Раньше. Как ты меня назвал? — Х-хён? — повторяет Чим, чувствуя, как теплеют щёки. Юнги криво улыбается, медленно моргает и завораживает вдруг явившейся дерзостью. Чимина будто гипнотизируют глубиной тёмных глаз с искривлённым отражением в хрусталиках. Расширенные зрачки и спёртый выдох, словно Юнги боится дышать. Паку и самому неловко, его ладони противно потеют, кадык прижимается у верха, а жар лишь нарастает. Юнги осторожно кладёт ладонь на грудную клетку Чима. Возможно, они оба когда-нибудь поплатятся за это и будут жалеть, но сейчас Чимин подаётся вперёд, подтягивает Мина к себе и пытается уловить вкус мятной зубной пасты. — Ты должен называть меня хёном чаще, — бормочет в поцелуй Юнги, ощущая задорную улыбку Пака и его обещание, что, непременно. Отправленная в мусорное ведро горелая яичница заменяется кофе и печеньем. Юнги ест слишком быстро и Чимин боится, что тот может подавиться. Он наблюдает, прижавшись щекой к ладони. Мин, у которого в уголках губ шоколадные крошки, поднимает на Пака глаза и ведёт бровью. — Печенья скоро не останется, — припоминает он. Запыхавшийся, Чимин влетает в тату-салон и хлюпает потёкшим носом – опоздал на полчаса. Сидевший на диванчике мужчина оборачивается на звук и Чимин кланяется ему, бормоча извинения. Через минуту из мастерской выходит девушка, а за ней Намджун. Задержавшись на мгновение на вешающим куртку Чимине, он зовёт клиента к себе и вновь исчезает за пластиковой шторкой. Пак усердно стучит по клавиатуре, доделывая административные дела, хотя Намджун, по большей части, взял на себя и это. Если бы Чимин уделял больше внимания мелочам, то понял бы поведение Кима, но нет, каждое действие того раздражает, злит. Чимину не нравится, когда кто-то что-то делает за него. Он и без того слишком редко совершает самостоятельные поступки, находясь под давлением окружающих. Они то гробят его, то пытаются вылечить и обвиняют, обвиняют, обвиняют!.. Если бы Чимин ещё знал, в чём именно, но нет, приходится просто чувствовать вину перед всеми и стараться не докучать. Поэтому он начал сомневаться в их с Юнги отношениями – что они дадут Юнги? Чем всё закончится и когда Чимин придёт в себя, дабы лучше разобраться в этих вопросах. Он не сможет быть с Юнги, пока не перестанет винить своё существование в проблемах брата и думать, что тот целует и обнимает по принуждённости, из жалости. Чимин не замечает, как перестал печатать. Полупустой документ, его пухлые пальцы на клавишах, Намджун, смотрящий сверху за административной стойкой. — Я приготовил чай и хочу с тобой поговорить. На ближайшие полтора часа нет клиентов, как и Яцуси. Он придёт вечером, чтобы... устроить вечеринку в честь твоего перевода на более престижную работу. — Ладно, — помедлив, соглашается Чимин. Он поднимается и разминает затёкшие конечности, а Намджун уходит вперёд, оставляя дверь в кабинет открытой. Когда Пак входит, тот протягивает белую кружку с дымящейся жидкостью. Пахнет лемонграссом, а взгляд Джуна серьёзен, как никогда. — О чём ты хотел поговорить? — Чимин небрежно садится на мягкий стул, грея ладони толстым фарфором. — Не совершай ошибок, — стандартные напутствия – Паку скучно, что он наигранно показывает, хотя на самом деле его больше напрягает тон, с которым Намджун всё это передаёт. Они оба знают, о чём речь. — Всё будет в порядке, ладно? — обещает Чимин, криво улыбнувшись. Он отпивает немного чая, прячась за ободком громадной кружки. — Ты каждый раз это говоришь, Чимин. Прекрати, пока не стало слишком поздно. Твои пальцы не в порядке, как и ты. Не обманывай хотя бы меня, если себе врать привык. Он всегда так делает, вспарывает взглядом, стреляет словами, убивает просьбами и мягкостью голоса. Чимин поджимает губы и опускает голову, почти готовый разреветься, но вовремя берёт эмоции в руки и громко ударяет по столу, вскакивая. — Какого чёрта ты вообще лезешь в мою жизнь, а? Я сам разберусь. Юнги помогает и я чувствую себя лучше! Просто исчезни, пожалуйста, — последнее звучит на грани слышимости и краснеющий от гнева Чимин тяжело дышит. Намджун устало прикрывает глаза и выглядит сокрушённым, подбитым. Пак хлюпает носом, пеняя на простуду. Он в курсе, что им работать вместе весь день, чего вовсе не хочется. Чимину хочется домой, к Юнги. Позвонить ему, рассказать всё-всё, выпустить этот сгусток желчи, разъедающий изнутри, но он не сможет. Чимин вновь соврёт о чём-нибудь, пошутит и попросит не забыть пообедать; Юнги скажет, что его вызывают и чтобы Чимин тоже поел. Конечно, ответит он. Хлопнув дверью, Пак усаживается на своё место, по-привычке надув щёки. Через минуту выходит Намджун. — Эй, ты же в курсе, что заставляешь людей вокруг себя волноваться? Чимин предпочитает не знать этого, но молча кивает. — Ты часто делаешь вид, что чего-то не было. Сможешь ещё раз? Скоро придёт Яцуси, и не надейся отделаться от его хобби делать вечеринки с поводом и без, — Намджун усмехается, а Пак поднимает на него глаза и смотрит в упор. — Почему ты такой мягкотелый? — вопросом Чимин застаёт Кима врасплох и он теряется, хмурясь. — Если бы поменьше анализировал, наверняка бы понял, — пожав плечами, говорит Намджун и уходит. Босс появляется к закрытию. У него полные пакеты японской еды и выпивки, на лице размазана широкая улыбка, а зимняя куртка делает из него великана. Чимин спохватывается и помогает с угощениями, бутылки звонко постукивают, а полиэтилен шелестит. Яцуси хвастается своими способностями готовить онигири. Он наливает Чимину саке, но после второй стопки Намджун смотрит слишком беспокойно, отбирает рюмку и прячет подальше от опьяневшего Яцуси. Тот опустошает одну за другой, пока не переползёт на диванчик в кабинете и не заснёт, похрапывая по-медвежьи. Джун укрывает его припрятанным пледом и жестом указывает на выход. — Боже, каждый раз одно и то же, — выдыхает Нам, облокачиваясь закрытую дверь. — Он подарил мне Манэки-нэко, — Чимин показывает статуэтку кота с поднятой вверх лапкой. Он по-детски улыбается, короткими пальцами ощупывая рельефы фигурки, и Джуна внутри что-то сжимается, беспрестанно ноет и требует сделать хоть что-нибудь, чтобы Чимин не исчез, как только выйдет за пределы их маленького салона. — Хочешь и от меня подарок? — Намджун хитро подмигивает, а Пак не успевает сообразить, как его руку обхватывают пальцы Кима, и что он уже тащит его в мастерскую. Чимин с подозрительностью таращится на Джуна, не понимая, что происходит. — Я сделаю тебе татуировку, можешь не бояться, я не пил. Только на щиколотке, потому что её не видно. Что бы ты хотел? — Что-нибудь геометрическое, — не задумываясь, отвечает Пак. Он высовывает из кармана телефон и перебирает галерею, находя нужный эскиз, показывает Наму и тот соглашается. Пока старший выуживает инструменты, Чим заворачивает штанину на правой ноге и удобнее усаживается на кушетку. Когда Намджун занят делом, вокруг него витает призрачная неповторимая аура, на которую однажды купился Чимин. Это ни на что не похоже, и даже когда игла, после одобренного наброска, прикасается к коже, Пак почти не чувствует, заворожённый Кимом. Точка за точкой, и узор начинает вырисовываться в треугольник. Пальцы Намджуна в перчатках, и на косточках тонкая резина особенно натягивается, отчего смотрится ещё выразительнее. Он кропотливо проделывает свою работу, Пак послушно терпит жгучую боль, перерастающую в нечто монотонное и привычное, настолько, что он прикрывает глаза и засыпает на оставшееся время. Просыпается Чимин от голоса Намджуна, оповещающего, что всё готово. Пак подрывается с места, опускает ногу и рассматривает геометрическую проекцию с треугольником чуть выше выпирающей кости лодыжки. Тонкие аккуратные линии темнеют на покрасневшей коже. Чимин хочет потрогать, но Джун останавливает, напоминая, что нужно походить с повязкой некоторое время и не забывать обрабатывать. Он становится коленями на пол, кладя около себя металлический поднос и бережливо берёт босую стопу Чимина, прикасаясь горячей ладонью к холодной пятке. Намджун брызгает дезинфицирующим средством, промокает ватным тампоном ранку и откладывает использованные инструменты в сторону, принимаясь за бинт. Покончив с обычными манипуляциями, Ким всё ещё держит чиминову ногу. Глядит покрасневшими от напряжения глазами на такого же оцепеневшего Пака, приподнимает голень, и, не опуская взгляда, подтягивается к ступне, целуя чувствительную середину так трепетно, что Чимин покрывается мурашками и невольно склоняется вперёд. Намджун продвигается выше, обдувает тёплыми потоками воздуха, едва задевая икру кончиком носом к колену, губами примыкая к чашечке. Пак думает, что сейчас свихнётся. От такого Джуна, от его действий, от скопища разно-заряжённых частиц, бьющихся о стенки тела, вызывая новые и причудливые ощущения. — Не нужно, — бормочет Чимин, впиваясь в угол кушетки, дрожа от сжимающих ногу пальцев. Намджун на какой-то миг застывает, но послушно отпускает и оседает ссутулившейся фигурой на полу напротив Пака, точно разрушенная двумя словами статуя. — Я не должен был этого делать, но мне захотелось снова попробовать тебя. Наверное, действие саке, — бормочет Ким. Чим не напоминает, что тот не пил и лишь почти незаметно кивает, сползает с кушетки, проходя мимо неподвижного Намджуна, прихватив с собой ботинки. Позади Нама шуршат занавески, а он жмурится и ждёт, пока не услышит хлопок входной двери, оставаясь в тишине. Чимин сохраняет равновесие, подскользнувшись на замёрзшей луже неподалёку от дома. Вот уже сорок минут он собирается зайти в подъезд, но тщетно – ноги тащат в другую сторону и очередной круг пройден. Татуировка щиплется и приносит дискомфорт, вибрирующий от сообщений и звонков телефон сунут поглубже в карман. Это эгоистично со стороны Чимина, и он прекрасно понимает, что нельзя игнорировать Юнги, но нажать на «сброс» куда легче, чем болтать именно сейчас, когда голову разрывает от двойственности чувств. Или Пак просто свихнулся и больше не умеет управлять собственными эмоциями – они лезут через край, топят и усугубляют положение. Задают вопросы, на которые есть ответы и Чимин знает их, но не хочет произносить вслух. Голосом Намджуна по черепной коробке: «Ты же в курсе, что заставляешь людей вокруг себя волноваться?». Или: «Сделай снова вид, что ничего не было». Делать вид – лучший из талантов Чимина и порой он предполагает, что других попросту не имеет. Ноги вновь приводят его к дому и он останавливается, глядя на тёмную фигуру впереди. Узкие плечи, отсутствие шапки, тяжёлый пар изо рта. Расстёгнутая куртка, которую нужно непременно застегнуть, иначе он заболеет. Юнги стоит в паре метрах от Чимина, и Пак шагает вперёд первым, останавливаясь и делая то, что должен – цепляет покрасневшими от холода пальцами замок и ведёт по молнии вверх. Юнги не препятствует, а ждёт, пока не встретится взглядом с увлечённым заботой Чимином. — Ты не должен ходить нараспашку в такой мороз, — причитает Пак. — Ты не отвечал на звонки, знаешь ли. Что случилось? — Яцуси устроил вечеринку в честь моей новой работы и новой жизни, принёс кучу еды и выпивки, а в итоге опьянел и уснул самым первым. Он храпит как гризли! — Поэтому ты не слышал, что я тебе звоню? — Ага, — помедлив, отвечает Чимин, обрадовавшись, что не приходится придумывать другие оправдания. Юнги кривится, раздражённо фырчит и дёргает Пака за рукав, потащив за собой в подъезд. Тот едва не падает, жмурится и торопится за разозлённым неясно чем Юнги. Лифт починили, и Мин запихивает Чимина внутрь, нажимая на нужную кнопку. — Объяснишься? — Ты сделаешь это, — тяжело дыша, заявляет Юнги. Он прислоняется затылком к стенке и косо глядит на озадаченного Чимина. — Я не хотел доводить до этого, но, похоже, придётся взять тебя под контроль. — Я не... — Пак не успевает договорить, как звучит оповещение о нужном этаже. Когда они оказываются в коридоре квартиры и Юнги включает свет, он немедля хватает Чимина за правую кисть и поднимает рукав. — Я запоминаю, что лежит в холодильнике, Чимин, — глухо проговорил Юнги, большим пальцем потирая мозоль на костяшке. — Последнее время, точнее, ты меня вынуждаешь. Я думал, что ты перестал избавляться от еды, но ты, кажется, погряз ещё больше? Чимин молчит, прикусив щеку. Он не сопротивляется, не оправдывается, а лишь следит за мелкими движениями, опустив голову и прикрыв глаза. Он полагал, что Юнги устроит неожиданный скандал из-за позднего возвращения, и лучше бы оказался прав, нежели это. — Завтра у тебя первый день на вечерних курсах, с утра работа. Я буду звонить тебе каждые два часа, а ты будешь говорить о своём состоянии. Вечером показывать руки, — твёрдо говорит Юнги и отступает на шаг, строго глядя на медленно закипающего Чимина. — Если ни у кого не получилось вылечить тебя, то у меня должно, да? — Хён, — жалобно выдыхает Пак, хмуря брови и качая головой. Он не находит слов, прокусывает тонкую кожицу щеки и чувствует солоноватый привкус во рту. — Мы всё ещё стоим в коридоре. Идём спать, я устал, — заканчивает Юнги, стягивает мокрые ботинки, оставляя грязные следы на паркете, и шумит расстёгивающейся молнией, которую заботливо застёгивал Чимин. Сам остаётся в коридоре, отсчитывая в голове до десяти. Освежевание, это не только снятие кожи в его прямом смысле, но и обнажение до костей. Именно сейчас Чимин ощущает себя раздетым перед многолюдной толпой, демонстрируя своё уродливое тело, то, каким на самом деле оно является при болезни. Позади будто включен громадный экран со всеми его откровениями, которые никто не видел. Юнги будто содрал внешний слой, пытаясь добраться до души, но вынул корявый огарок, мечтая разжечь заново. Чимину это видится по-детски наивным, никчёмным. Особенно сейчас, когда паника разбегается с кровью по венам, обжигает лицо и ударяет в голову писком в ушах. Зажмурившись, Пак отклеивается от стены, скидывает с себя объёмистую куртку и небрежно вешает её, проходя в зальце – в спальню совсем не хочется.