Привыкание

Честно говоря, Грейвс ожидал, что теперь все покатится, как снежный ком. Но Криденс словно усыплял бдительность — они прожили почти неделю в относительной гармонии. Возможно, это объяснялось тем, что мальчик привыкал к новому месту и вел себя тихо. Возможно, это объяснялось тем, что они мало контактировали, а если и общались, то на исключительно бытовые темы. Персивалю казалось, что у него появился пусть и чрезвычайно молодой, но все же сосед, а вовсе не приемный ребенок, но он решил не донимать парня слишком активными попытками сблизиться. Грейвс, как ему рекомендовали, начал привлекать юношу к делам по дому. Честно говоря, он ожидал, что это вызовет отторжение, но Криденс совершенно спокойно принял на себя обязанность убирать часть дома, выносить мусор, покупать продукты (Персиваль закупался в супермаркете по выходным, но среди недели так или иначе возникала необходимость купить то одно, то другое) и выполнять мелкие поручения. Это придало Грейвсу энтузиазма, и он решил, что надо будет чуть позже позвать юношу заниматься чем-то вместе. Готовить, например. Он даже успел немного расслабиться к тому моменту, как разгорелся первый настоящий скандал. Это произошло за ужином. Персиваль решил, что им нужно постепенно сближаться, а потому каждый день, когда они ели за одним столом, или ехали в машине, или просто пересекались, пытался заводить с юношей разговоры. Криденс обычно отвечал, но очень холодно и формально. Лишь время от времени в нём появлялся какой-то интерес, и Грейвс все пытался нащупать те темы, на которые откликался мальчишка. Сперва они, как обычно, обсудили школу. Криденс сказал, что школа ему нравится, что одноклассники с ним вежливы и приветливы, но пока он ни с кем особо не сблизился. Учителя его тоже вполне устраивали. Грейвс попытался выведать, чем юноша занимается и планирует заниматься помимо школы, но Криденс ответил очень неопределенно, заявил, что ещё не решил, и пока находится в поиске. - Я подумал, может, ты хотел бы сходить к психологу? - поинтересовался тогда Персиваль. Конечно, в ходе оформления всех бумаг Бербоун посещал психолога, и должен был беседовать с этим специалистом раз в полгода, но... Но там цель была конкретная — определить, может ли Грейвс быть хорошим опекуном, и лучше ли Криденсу будет с ним, чем в детском доме. Сейчас мужчина предлагал воспитаннику совсем другое. - Психолог? По-Вашему, мне нужен психолог? - Криденс встрепенулся. До этого вопроса он выглядел погруженным в себя, но теперь он уставился на Грейвса, и взгляд у него опять стал испытующим. - Я не считаю, просто предложил, - попробовал сгладить острый угол мужчина. - Ты пережил потерю, потом детский дом, и вот ты здесь. Новая школа, новые порядки. Со всем этим непросто справиться. - И Вы решили, что мне нужна помощь мозгоправа? - Криденс буквально вскипел. Он бросил вилку на стол и опустил руки. - Многие люди обращаются за помощью к психологам, - Грейвс опять поймал себя на мысли что старается казаться спокойным, хотя в душе уже поднимаются противоречивые чувства, от раздражения до жалости. - В этом нет ничего такого. - А Вы ходили к психологу? По поводу Вашей потери, - резко спросил парень. Персиваль положил приборы на стол перед собой и вздохнул, подбирая ответ. - Нет, не ходил, - сказал он наконец. Может, стоило соврать, но он не хотел строить их отношения на лжи, даже если у Криденса и не было шансов когда-нибудь узнать правду. - Хотя, может, и стоило бы. - Понятно, - мальчик задрожал, и Грейвс понял, что выбрал неверную форму ответа. - Значит, Вы в состоянии сами справиться, а я, по-Вашему, нет? - Я такого не говорил, - Персиваль поднял ладонь и покачал головой, призывая этим жестом успокоиться. - Не накручивай себя. - Я себя накручиваю? - Криденс дернулся так, словно его оскорбили. Он отодвинулся от стола вместе со стулом. - Да, накручиваешь, - не стал идти на попятную Грейвс. Он готов был во многом уступить мальчишке, но не слепо потакать ему. - Я просто хочу помочь. - Если хотите помочь — не лезьте не в своё дело! - парень вскочил и едва ли не бегом покинул столовую, а затем Персиваль услышал его быстрые шаги по лестнице. Грейвс поставил локти на стол и медленно уронил голову на подставленные руки. С минуту он размышлял, должен ли он остаться, или ему нужно пойти за Криденсом. Он представил себе себя, топчущегося у запертой двери и пытающегося завести разговор, и отказался от этой идеи. Закончив со своей порцией, Грейвс вымыл за собой посуду, но порцию Криденса не тронул. После этого он отправился в свою спальню, и больше в тот вечер они с Бербоуном не пересекались. Персиваль только слышал, как он ходит по коридору, открывает и закрывает двери, но... Криденс не заглянул к нему, а сам Персиваль не пошёл разговаривать с мальчишкой. Однако, когда мужчина проснулся утром и спустился в столовую, он не обнаружил на столе посуды. А спустившийся к завтраку Криденс вёл себя совершенно обыденно, точно так же, как и вчерашним утром. Может, это было признаком малодушия, но Грейвс не стал поднимать тему вчерашнего инцидента ни за завтраком, ни позже, пока вез юношу в школу. Они оба сделали вид, что забыли о произошедшем, и следующие четыре дня в доме все было тихо. На пятый день Грейвс, придя с работы вечером, сразу ощутил, что что-то не так. Юноша был нервным, дерганным, однако попытки выведать, что же является причиной такого скверного настроения, ничего не дали, и Персиваль решил не допытываться. Иногда он чувствовал себя так, словно движется по минному полю, и это, как ни странно, оказывало на него даже некоторое благоприятное воздействие. Однако после ужина Криденса все-таки прорвало — выяснилось, что у него есть кое-какие трудности с математикой. Грейвса это не особенно волновало. Во-первых, оценки в школе никогда не имели для него большого значения. Во-вторых, он понимал, что у Криденса есть множество причин отставать от учащихся достаточно престижной школы. Словом, Персиваль не ругался. Он просто считал, что юноше нужно подтянуть уровень, и если у него не получается нагнать сверстников самостоятельно, Грейвс готов был позаниматься с ним. Или нанять репетитора. Однако Криденс снова воспринял все слишком болезненно. Он воспринял замечание о необходимости исправить оценки как личное оскорбление, начал кричать что-то про то, что не собирается соответствовать ожиданиям Грейвса, что ему плевать на собственную успеваемость, а потому плевать должно быть и Персивалю, и что ничего менять он не собирается. Все закончилось тем, что Криденс швырнул на пол стул и снова убежал, успев перед этим заявить, что Грейвс может сдать его обратно в детский дом, если его что-то не устраивает. На этот раз Грейвс тоже не побежал за мальчишкой. И утром они снова сделали вид, что ничего не произошло. Однако Персиваль обратил внимание на то, что мальчишка выглядит виноватым. А вечером он сам завел разговор о том, что ему нужна помощь в занятиях. Более того, попросил, чтобы именно Грейвс занимался с ним, лично. Персиваль не знал, как оценить то, что происходило между ними. Прежде их отношения были достаточно ровными, а сейчас... С одной стороны, они, можно сказать, сблизились. По вечерам они вместе готовили ужин, а после ужина иногда оставались в гостиной, разговаривая о чём-нибудь, по утрам Грейвс подвозил мальчишку в школу, они ходили вместе по магазинам, а теперь ещё и занимались математикой. Юноша стал все более охотно делиться событиями своей жизни и даже тем, что чувствовал по поводу этих событий. С другой стороны — раньше они практически не ругались, а теперь Грейвсу казалось, что он в любой момент может вызвать у мальчишки истерику. Прежде Грейвсу казалось, что он будет хорошим опекуном, по крайней мере потому, что может и хочет многое дать мальчишке. Но теперь его начал точить изнутри червь сомнений. Что, если он не справляется? Что, если делает хуже? В приюте Криденс казался спокойным, хотя и несколько зажатым, а тут начал так бурно реагировать на разговоры, кажущиеся невинными. Персиваль стал читать перед сном психологическую литературу, основными темами которой были проблемы усыновленных детей и подросткового возраста. Практически везде говорилось, что трудности и скандалы — это нормально, что период адаптации может быть долгим и сложным, что родителю важнее всего сохранять уверенность и спокойствие... Но это не особенно помогало. С другой стороны, Грейвс поймал себя на том, что стал чувствовать себя иначе. Пожалуй, он не сказал бы, что ему стало лучше. Сейчас он чувствовал неуверенность, вину, испытывал множество сомнений, а в присутствии мальчика и вовсе находился как бы в постоянном напряжении. Но теперь его мозг постоянно был занят решением этой проблемы, и в нем оставалось все меньше места для того, чтобы мысленно возвращать его к пережитой потере. Прежде Грейвс пытался избавиться от мыслей и воспоминаний при помощи двух вещей — алкоголя и работы. Работа не помогала. Во-первых, он мог взять на себя много, но не чрезмерно много. В его возрасте он уже не мог работать по двадцать часов в сутки, и если он пытался выполнять обязанности несмотря на усталость, это сказывалось на качестве, чего он позволить себе не мог. Во-вторых, после рабочего дня все равно приходилось возвращаться в пустой дом, и здесь воспоминания и мысли словно отыгрывались на нём. Они были как голодные звери, весь день ждавшие его за порогом, чтобы поглотить, как только он сделает шаг за дверь. Алкоголь не помогал тем более. Во-первых, ему нужно было выпить действительно много, чтобы заглушить переживания. И на этапе между трезвостью и тем самым мгновением, когда чувства и сознание оказывались притуплены должным образом, всё было только хуже. Во-вторых, на утро было невероятно стыдно. Перед собой и перед памятью Элизабет. Он обещал ей, что будет в порядке. Что будет следить за собой. Не хватало только скатиться, чтобы заметили на работе и стали обсуждать за спиной. Нет, это было бы уже слишком. А сейчас он постоянно вынужден был думать об этом мальчишке, разгадывать его поведение, подбирать слова и пытаться представить, как тот отреагирует на действие. И это отгоняло переживания, воспоминания, жалость к себе и все прочие скверные мысли на периферию сознания. Но стоило Грейвсу подумать об этом, как он спрашивал себя, правильно ли это — использовать юношу как способ отвлечься от своих проблем. И таким образом круг замыкался. После второго скандала им удалось продержаться неделю, но Персиваль не склонен был считать это своей заслугой. Он понимал, что у мальчика что-то происходит внутри, и когда он оказывается не в состоянии справляться с этими переживаниями, они выплескиваются в виде скандала. Но попытки поговорить с Криденсом об этих переживаниях усугубляли его состояние, что, в свою очередь, подталкивало его к очередной истерике. И это тоже был замкнутый круг, выхода из которого Грейвс не находил. Третий скандал разгорелся достаточно спонтанно. Криденс посетовал, что никак не может определиться с тем, будет ли у него хватать времени на все задуманное, если он начнет посещать те секции, которые хочет. Грейвс предложил ему составить расписание, чтобы контролировать свое время. И Криденс взорвался, так же неожиданно для Персиваля, как и прежде. От упреков в том, что Грейвс пытается контролировать все вокруг, парень быстро перешел к заявлениям, что Персиваля он вообще не интересует, не волнуют его чувства, и что мужчине якобы только того и надо, чтобы все было правильно, выверено и четко. С этим Грейвс, разумеется, согласиться не мог. Он возразил, что это Криденс не рассказывает ему о своих переживаниях, не хочет перед ним раскрываться. В конце концов мальчишка заявил, что и Грейвс перед ним не раскрывается, что ведет себя с ним формально и холодно и не доверяет, после чего уже привычно бросился в свою комнату. Однако на этот раз Персиваль решил не спускать все на тормозах. Выждав несколько секунд, чтобы дать себе остыть, он поднялся следом и постучался к мальчишке. Однако тот не только не впустил его, но даже не отозвался. Подождав и постучав снова, Грейвс подергал ручку и вздохнул. Когда он готовил комнату, ему посоветовали установить двери, которые можно открыть снаружи ключом. Конечно, злоупотреблять этим не стоило, но теперь он понял, насколько же ценной была данная подсказка. Персиваль вошёл в свой кабинет и отыскал нужный ключ в ящике стола. Приблизившись к комнате мальчика снова, он опять постучал, давая Криденсу последнюю возможность открыть «по-хорошему». Юноша этого не сделал. Грейвс, стараясь не думать о том, какое это вопиющее вторжение в личное пространство, отпер дверь ключом и сделал шаг в комнату. Криденс сидел в компьютерном кресле, полубоком к двери. Грейвс увидел его голую ногу, перекинутую через подлокотник кресла, и попятился. Ему показалось, что он увидел что-то, явно не предназначавшееся для посторонних глаз, интимное. В голове успела промелькнуть мысль о том, что все снимают стресс по-разному, но в этот момент глаза зацепились за одну немаловажную деталь. Персиваль действительно стал свидетелем того, что ему видеть не следовало. Вот только это был акт не самоудовлетворения, а скорее самобичевания. По ноге юноши было размазано нечто красное, и Грейвс снова дернулся вперед. Картина, открывшаяся ему, была пугающей — Криденс сидел в кресле, сжимая в перепачканных кровью пальцах лезвие. На его правой ноге, чуть ниже линии, где заканчивались боксеры, было несколько длинных и глубоких царапин, из которых обильно вытекала темно-красная кровь. Грейвс вздрогнул. На второй ноге были розовые царапины и белые шрамы, парень явно делал это регулярно. Персиваль вспомнил, что вскоре после скандалов Криденс всегда ходил в ванную, и всегда старался пройти так, чтобы не столкнуться с опекуном. Грейвс думал, что он плачет. Чёрт, чёрт. - Чёрт! - Персиваль выдернул лезвие из пальцев мальчишки и швырнул его на стол, не думая о том, что может порезаться. Затем он подхватил оцепеневшего Криденса на руки и потащил в ванную. Он старался действовать автоматически, так, словно это были самые обычные порезы. Смыть кровь, промыть раны, обработать, забинтовать. Персиваль прожил долгую жизнь, ему множество раз приходилось делать подобное. Но никогда прежде он не бинтовал мальчишку, который только что сам резал себя. Криденс молчал. Он только плотно стискивал губы и таращился на Грейвса. Персиваль тоже ничего не говорил. Он старался смотреть на эти раны так, словно они были получены случайно, по крайней мере, пока занимался их обработкой. - Никогда так больше не делай! - закончив с бинтом, Грейвс впервые встретился с мальчишкой взглядом. Тот, ничего не ответив, соскользнул с бортика и направился в свою комнату. - Ты слышишь, что я говорю?! - Слышу, - отозвался Криденс, но скорость не сбросил. Оставив открытую аптечку, Персиваль бросился за ним и успел заскочить в комнату прежде, чем юноша захлопнул дверь. Он окинул взглядом стол. Рядом с упаковкой с лезвиями стоял пузырек антисептика и упаковка ваты, небольшой мокрый комок которой лежал на салфетке, а на стул был подстелен пакет. Грейвс не мог не поразиться тому, с какой тщательностью парень подходил к своему занятию — резал только ноги, чтобы не было видно, обрабатывал, судя по всему, и рану, и инструмент, заботился о том, чтобы кровь не попала на мебель или на ковер . - Криденс, ты понимаешь, что нам нужно поговорить об этом? - уточнил Персиваль. Он чувствовал себя потерянным, как никогда до этого. Произошедшее его по-настоящему шокировало. Куда больше, чем истерики юноши сами по себе. - А я не хочу об этом говорить, - отозвался Криденс, собирая вещи. Грейвс наблюдал, как он «уничтожает улики», поражаясь четкости его действий. Похоже, у него все было под контролем. В отличии от самого Грейвса. - Криденс... - Уйдите, - бросил парень через плечо. - Больше я себя резать не буду. Сегодня, по крайней мере.