Растопить

Виктор Никифоров был мне как отец. Я до сих пор помню, как в ответ на мою ругань он с мягкой улыбкой похлопывал меня по плечу, а я так и таял. Правда потом это перестало на меня действовать — уже с 12 лет я научился стойко отстаивать свою позицию, а Никифоров теперь просто беспомощно посмеивался каждый раз, когда я огрызался в его сторону. Честно говоря, я бы в жизни никому в этом не признался, а сам понял это только когда почувствовал щемящую боль в груди, возникшую при виде ехидной ухмылки Виктора, который с такой жадностью всматривался в короткую программу Кацудона. Да и вообще, я не четко вникал в такое понятие как «отец» до того момента, как стал тренироваться на одном катке с Виктором. Он ассоциировался у меня с холодной Питерской зимой. Достаточно холодной, чтобы люди начали укутываться в теплые вязаные шарфы, но и достаточно родной, чтобы не отрывая глаз следить за красотой деревьев, укрытых белой пеленой. Так же было и с ним. Я чувствовал страх, находясь рядом с таким талантом, и не мог оторваться от его катания. Вот только под новый год снег растаял, а на безымянном пальце русского стало красоваться золотое кольцо, которым он никак не мог налюбоваться. А снег растопил этот японец. Я чувствовал откровенную ревность, но знал, что Виктор одинок. А я не был тем человеком, способным согревать замерзшие сердца, и поэтому плюнул на то, чтобы вернуть его обратно в Россию. Об «отце» уже можно было забыть. Вот только чувство злобы на Свинью никак не угасало. И тут он мне говорит, что Кацуки уходит из спорта. Ты что, издеваешься, Никифоров? Разве для того я так долго терпел эту боль, чтобы увидеть твою кислую мину? И ты обнимаешь меня. Словно я снова твоя последняя надежда. И хоть я еще поплачусь за это синяками на коленках, но я помогу ему. Вдох, выдох, поворот, прыжок. Холод. Стук коньков, пронзающий слух. Кацуки, ты смотришь? Ты понимаешь, что ты творишь? Чертов эгоист. Ублюдок. Наклоняюсь, чтобы сделать еще один элемент, и мне кажется, что Виктор похлопывает меня по плечу. Внезапно начали слезиться глаза, и только когда появляется желание протереть их, я понимаю, что только что упал, и стараюсь красиво подняться. Юри, мать твою, смотри на меня! Конец. Я жадно глотаю ртом воздух, жмурюсь от боли в глазах, когда из них вдруг полились слезы. Падаю коленками на лед — как же это было больно — и закрываю глаза руками.