День трёх свиданий

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

      — Как же меня это достало! Все вокруг твердят, я тебе не по сану, а эти вздумали считать, что ты мне ещё и не по карману?! — Француз в последний раз грозно обернулся в сторону мужиков, оставшихся за поворотом.       — Да пусть думают, что хотят. Почему тебя это так беспокоит? На самом деле, я не главное мерило твоих мужских достоинств, ведь правда?       Мартен догадывался, что интересно услышать Антону. Тот самый ответ. Прямой. Правильный. Но преподносить ему признание на блюдечке с голубой каёмочкой пока опасался. Улицу они прошли, избежав взаимных слов и взглядов. Наблюдая за вихрящимися в свете уличных фонарей снежинками.       Несмотря на неотступающее волнение от предшествующих переглядываний с Антоном и ощутимую слабость перед ним в теле, клонить в сон Мартена на воздухе перестало. Мозг впервые за долгое время чувствовал себя отдохнувшим и просветлевшим.       Шипулин шагал чуть впереди, задавая маршрут их движения. По примерной раскладке Фуркада, через парочку бездумных поворотов хитропереплетенные австрийские улочки вернут их к исходной точке. Но он об этом молчал. Ему было приятно следовать за Антоном, а кроме того, все фибры души ощущали, что Антону нравилось его присутствие позади себя, как оно бывало на сложных спусках.       Первый сделанный Шипулиным поворот заставил его кривенько улыбнуться, второй – смехотворно закашляться, но в то же время уяснить важную вещь: возможность дойти с этим обалдуем до точки невозврата, которая телепортирует их на качественно новый уровень отношений, у него не скоро появится. Они долго так и будут ходить кругами! Причину, которая загоняла обоих в западню-круговерть, француз хорошо понимал. Антон бежал от контактов с ним, имея на то национальные основания. Боясь родных, друзей, коллег, фанатов, общества в целом и самого себя. Накликать на Шипулина массовый негатив всей России он и сам не желал. Оттого годами ходил вокруг да около, сторонился Антона и держался поодаль, как мог. И всё же тянуло их друг к другу сильнее беговых скоростей и мер предосторожности, поэтому они сближались, возвращались к началу и всё повторяли сначала.       — Никто не представляет, как я устал! — Прервав их приятное безмолвное шествие первым, начал трещать Мартен, а снег, вторя его восклицаниям, поскрипывал под подошвами. — Иногда мне кажется, что я работаю не только на себя, сборную и поклонников, которые от меня без ума, а на всё человечество разом. Люди просто изводят меня вниманием. Всем позарез надо знать последние новости обо мне. Все поголовно пристают с расспросами в соцсетях. Потенциальные спонсоры приглашают на обед для задушевых бесед. Директора спортивных школ просят провести мастер-классы с ребятами. Лицейские товарищи хотят, чтобы я непременно погостил у них летом в горах. Фотографы жаждят, чтобы я попозировал им без штанов в самых злачных местах Парижа. Болельщицы ищут через меня адреса биатлонных любимчиков. Мистики пытаются навязать сеанс для очистки кармы. Пресвятая Дева! Я молю оставить меня в покое хоть на денёк! Мне нужно немного личной свободы, чтобы вот так беззаботно провести весь день, как сегодня с тобой. А если я ещё и женюсь, то потеряю её окончательно, понимаешь?       — Сочувствую.       Антон остановился у пешеходного перехода пересечённого не так давно перекрёстка. Он отчётливо видел зелёных человечков светофора и стоял на месте, застопорившись на страшном открытии.       — Чего замер? Снова навестили пришельцы?       — Походу, у меня тоже не лады с ориентацией.       — Заметил, да? Топографический кретинизм. Похлеще, чем у меня. Нам туда! — Мартен задел Антона плечом, наступая на «зебру».       Шипулин, доверившись, пошёл следом.       — Ты хотел знать, да? Так вот. Я женился от безысходности. Ради ребенка. И ты скоро сделаешь то же самое. Заключишь брак с матерью своего и будешь счастлив в семейной жизни.       — Наверное, так и будет. Я готов на всё для своей семьи. Но допускаешь ли ты, что для личного счастья мне нужен совсем другой человек?       — Не женщина, а мужик? Если так, то не продолжай, пожалуйста. Мне это обсуждать вообще не интересно.       — Почему же? А вдруг это ты? — Вроде шутки подкинул француз. — Ты хоть понимаешь, что смог бы получить от такой привилегии? Я бы давал тебе себя обыграть, а потом открыто говорил журналистам, что сознательно уступил лидерство российскому биатлонисту под лозунгом «Чего не сделаешь ради любимого». Всё еще не интересно?       Опция самозащиты статуса чистого и неподкупного спортсмена в мозгах Шипулина в очередной раз за день вознамерилась отрицать подобные перспективы любой ценой. Антон раздул ноздри, делая глубокий вдох перед словесным боем, но хватанув ими холодного воздуха, лишь закашлялся.       — Я тебя рассмешил?       Его кашлинки Мартен почему-то истолковал как смешинки.       — Нет! Это ни хера не смешно!       — Да ладно тебе, Шипулин. Не будь слишком серьёзным. Расслабься и позволь мне беспечно пофантазировать хоть разок. Скажи, ты бы подыгрывал мне, если бы мы были вместе?       Мартен сделал остановку, которая должна была донести до Антона смысл этой игры. Шипулин остановился тоже. Откашлялся и понял, что настала его очередь несмешно пошутить.       — Да я только этим и занимаюсь. Думаешь, почему с начала сезона все гонки выигрывать тебе позволяю? Любимого порадовать хочется!       Француз не страдал романтичной наивностью и сильно усомнился в его словах. Но судя по появившейся на лице довольной улыбке, выслушивать такие игривые вещи от Антона ему стало приятно. Он хотел продолжения.       — Можешь повторить еще раз? С первого я не успел проникнуться.       — Что именно?       — Что проигрываешь, потому что влюблен в меня, а не потому что слабак.       Его подтрунивающий тон выбил Шипулина из обдуманной колеи, отчего он заврался по самые уши, черпая вдохновение из морозного воздуха.       — Так и есть. Я по тебе не первый год уже сохну, представь? Не понимаю за что полюбил и почему, но жить без тебя не могу.       Мартен сделал вид, что его громкое признание не прибавило веры в его показательную игру ни на грош.       — Хотелось бы тебе поверить, но нет. Если стремишься меня убедить, то признайся эффектно. Встань на одно колено, как принято. Или слабо? — Подмигнул он, сознательно играя на нервах.       — Легко.       Превращая задумку Мартена в сценарий своей актерской игры, Антон подогнул ногу, будучи готовым сейчас не любить, а убить Фуркада за то, что он делал из него не только слабака, но и полного дурака. У него даже появилась мысль, как ему отплатить. Сдернуть с его вызывающей попы штаны да вырвать эбанитовый стержень по самые фаберже. Всего лишь руку протянуть и готово!       — Моя любовь к тебе не знает границ, Мартен. — По-клоунски кривляясь, признался Антон. — Какие ещё тебе нужны доказательства? Я на всё ради тебя готов!       Фуркад встал столбом, оценив харизму стоящего на коленях Шипулина. И вместе с гулким ударом своего сердца разгадал по фокусировке взгляда ход его мыслей. Пусть они и игрались с чувствами не со зла, последствия их игровых действий могли оказаться довольно жестокими.       — Достаточно. Поднимайся. — Вовремя обозначил конец спектакля Мартен.       

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

      Выпытав из непрогибаемого русского шутливое признание, француз позабыл о хронической усталости. Настроение его сделалось лёгким и приподнятым. Проходя мимо спортивной площадки во дворике между жилыми зданиями, он не удержался и презентовал свой высокий тонус. Быстро дыхнул на ладони, запрыгнул на турник-рукоход и пролетел дистанцию в сорок перекладин с ловкостью Маугли.       — Полетаешь со мной?       От такой манящей подводки можно было ожидать чего угодно, но окрылённая радость Мартена подвела Антона к качелям. Они сели, приткнувшись спина к спине, начав тихонько раскачиваться, толкаясь ногами. Вперёд-назад, наверх-обратно. Под воздействием бесхитростных колебаний Шипулин впал в шаткое состояние между страхом и возбуждением. С каждым бесчётным качем пульс его ускорялся, а сердце сжималось.       Темнота на небе была непроглядно-туманной, внизу на земле лежал чёрный и плотный мрак. Их окружали сонные, стоящие без движения кусты и деревья; тихо-тихо посматривающие сверху тёмные облака; беззвучно падающий на землю снег. И они двое на какое-то время зависли в потёмках, предавшись прекрасному развлечению — прижиматься друг к другу в размерном покачивании. До тех пор, пока Антон не начал трястись.       — Может, хватит!? Я не возвращался к этому детскому занятию много лет и потерял сноровку!       Его заполошный тон слегка оживил общий фон. Даже мурашки, которые бродили по спине француза на цыпочках, тут оживились.       — Еще чуть-чуть.       Туда-сюда, туда-сюда. Как же кружится голова! Антон схватился за тросы, начиная осознавать, что движение качели становится быстрее и выше, а его зад норовит вот-вот соскользнуть с нагретого места. Мнимое возбуждение отступило. Шипулиным завладела паника и самонасмешка на мотив детской песенки: «В трусишки зайка серенький от страха наложил...».       — Мартен, хватит!       Вопреки его просьбе, Фуркад запрыгнул на край седушки, усиливая их колебательные движения.       — Вставай.       — Неееет!       — Давай же! — Мартен ухватил его за воротник куртки и рывком заставил встать на ноги. — Готов?       — Только не это.       Шипулин понял задумку без лишних слов. Вся ребятня делала это до определенного возраста, а вот спортивное сердце взрослого человека могло и не выдержать такого экстрима! Быть первым совсем не хотелось, но любитель ретро-развлекух явно ждал того самого, хихикая над его замешательством.       — Не трусь! Отпусти свои страхи! Лети! — Нашептывал то ли Фуркад, то ли шум в ушах.       Выпустив из рук металлические канаты, Шипулин спрыгнул. Встретился ногами со снежной землей, в последний момент потеряв равновесие и приземлившись в знакомую лыжникам позу на четырех костях. Мартен, словив пик обратного движения, отлетел в противоположную сторону под музыкальное сопровождение своего рингтона.       — Мама! — По первым нотам догадался он.       Прижимая телефон к уху, француз подскочил к Антону, чтобы подать руку. У его ног тот устыдился своего нетвёрдого приземления сильнее и от поддержки отказываться не стал. Ухватился за ладонь, встал.       — Поговорите, я подожду. — Позволил он, хотя француз в его разрешении не нуждался.       — Здравствуй, мам. Всё хорошо. У него тоже. — Говоря это, Мартен как-то очень трогательно улыбнулся и с нежностью погладил большим пальцем запястье Антона, которому стало невыносимо стыдно перед мадам Фуркад за её сына. — Твоему любимому мальчику ничего не грозит. Волноваться не о чем, будь спокойна.       Рука оставалась в руке, осторожно придерживая Антона от новых падений. Но эти бережные прикосновения к нему другого мужчины таили в себе опасный подтекст. Он улавливался порами кожи и переживался остро недопустимым, о чем стали семафорить все органы чувств. Маленькие электрические разряды забегали по предплечью, одной стороне тела и шее. Защипали ухо, заслезили глаз, зачесали нос.       — Ты нравишься моей маме, Шипулин. Она считает тебя очень хорошим парнем. — В комплиментном тоне сообщил Фуркад, положив трубку. — И топит только за тебя уже несколько лет.       — Я тронут. — Антон попытался вытянуть свою руку из собственнического захвата. — Но это лишнее. Имея двух именитых сыновей, выступающих за сборную Франции, болеть за какого-то ноунейма России.       — Боюсь, ты не совсем понимаешь. Ты мамин фаворит не в плане спорта. Просто, зная меня и мои предпочтения…       — Твоя мама про тебя знает?! — Вспыхнул Антон.       Наэлектризованность тела разом прошла, оставив после себя противную мелкую дрожь.       — Иначе быть не может. Это же мама! Она всё поняла раньше всех. – Не разделил его нечаянного удивления Мартен.       — А батя?       — Когда познакомлю его со своим избранником, он тоже одобрит, не сомневайся.       — Рисковый ты человек!       — Есть такое.       Как опытный игрок, Мартен оценивал риски каждого своего хода, сделанного за этот день, но уверенности в успешном его завершении всё ещё не испытывал.       — С семьёй тебе повезло. — Признал Антон, что никак не делало чести Мартену.       — Это правда. Ну, мы идём? — Он осторожно потянул Шипулина к тротуару. — Снег закончился и сразу похолодало, да? У тебя рука дрожит. Ты замёрз?       — Немного.       В глазах Антона застыло прозорливое соображение относительно того, что его потряхивало вовсе не от понижения температуры. А перед глазами Мартена стояла картина того, как Антон дважды за день стоял на коленях, будто идолопоклонник пред божественным истуканом, готовый преподнести рукотворные и языческие молитвы. Древние славяне, как ему было известно, чтили культ фаллоса и слыли мастерами богоугодного священнодействия. Жаль, что глупые предки, вроде Шипулина, напрочь утратили старую веру.       — Чего лыбишься? — Поймал легкое движение его губ Антон.       — Да так просто.       Животрепещущими образами поклонения своему члену Мартен, конечно, делиться не стал.       — Значит, мне того, что у тебя на уме, знать не положено?       Совершенно случайно Шипулин включил тут интонации своей молодой супруги.       — Предъявляешь, как ревнивая девушка! — С прозорливой усмешкой заценил его тон Мартен, заставляя себя разулыбаться сильнее.       — Не хочешь говорить и не надо! — Знакомо мило надул губу он. — Но не забывай, что у меня тоже предки имеются! И предупреждаю: тебя они совсем не жалуют. Если вдруг что, то огребешь от них по полной программе, понял? Так что, отпусти уже мою руку и в дальнейшем не теряй бдительности.       Ничуть не испугавшись предостережений, Мартен сексапильно выпятил губу, дразня Антона, и спрятал его руку в карман свой куртки, придавая их детсадовским разборкам оттенок взрослых ухаживаний. Рисковал. Но уж слишком велик был соблазн.       — Зачем ты делаешь это? Прикалываешься или издеваешься надо мной? Не понимаю.       Позаимствовал у Свендсена изощреннную тактику психологического выведения из строя соперников, позволяющую поиметь соперника, воспользовавшись слабостью его расшатанных нервов? Или что? — Шипулин скользнул взглядом по груди француза, намереваясь отыскать брешь в его непробиваемой грудной клетке, чтобы добраться до сердцевины искренности, но потерпел крах.       — Хочешь знать, что у меня в голове? Учись читать мысли! — Игриво увернулся от Антошиного призыва к признанию он.       — Почему бы и нет? Попробую. Вдруг получится. — Антон сыграл вид, что задумался. — Ты выглядишь возбужденным и нетерпеливым. Наверное, сильно заранее боишься бежать последний этап воскресеой эстафеты, не так ли?       Мартен улыбнулся. Прекрасно осознавал, что происходящее всё ещё лишь игра, но поскольку они оба были давно уж не мальчики, на кону её, если он правильно понимал эти завуалированные заигрывания Антона, должен быть взрослый приз, поэтому не стал нарушать правил.       — Да, я как раз размышлял об этом. — Подыграл он, при том рискнув разбавить игру капелькой истины. — Если бы, кроме позиций стоя и лежа, в нашем арсенале имелась стрельба с колен, ты был бы вне конкуренции во всех гонках. Тебе потрясающе идёт и легко даётся данное положение, как мы выяснили.       — Об этом легко догадаться. Ты всегда думаешь об одном. — Принимая его ход, продолжил играться Шипулин. — При каком раскладе я поимею тебя, а в каком положении ты меня. Вот и вся твоя мысля.       — Ты ведь нарочно выражаешься так двусмысленно? — Уличил его в вербальном преступлении Мартен.       — Думаю, ты просто улавливаешь в моих словах иной смысл из-за своего особенного мировоззрения.       — Зато я не строю планы на гонки через зад, как некоторые. К этому надо подходить ответственно. А не просто мечтать оказаться сверху меня в турнирной таблице, как это делаешь ты.       — Ну, раз так. Доверяю тебе построить планы нашей с тобой кубковой жизни на следующий совместный старт.       — Хочешь знать моё мнение? — Вдохновился его позволеньем Мартен. — Ты убежишь вперёд. Я пристроюсь за тобой. Мы отстреляемся и потом поменяемся. Ты не будешь рвать и спешить, притормозишь перед второй пальбой. Но в последний миг, не дашь мне закончить первым. Мы пересечем черту вместе, и Бог потом нам судья.       — Подписываюсь под каждым пунктом! — Доверительно пошёл навстречу Антон, улавливая в каждом слове Мартена сексуальный подтекст, что по приколу сам навязал ему минуту назад.       С чего вдруг он начал так вот шутить, было делом десятым. Важно, что этими шутками-прибаутками, перспективный план их ближайшего будущего был готов в рекордные сроки. Дело оставалось за малым — претворить его в жизнь.