Игрушки.

      Намджуну кажется, что прошло совсем немного с того дня, как он в последний раз видел мать, а на деле - целых шесть лет. Они созванивались после расставания один или два раза, Джун старательно вслушивался в пьяное бормотание, он и правда чувствовал что-то похожее на тоску, но потом - аппарат абонента выключился и уже никогда не включался. Парень сделал очевидный для себя вывод - пропила. Периодически он получал через знакомых весточки, что жива, пьёт всё так же и про сына не вспоминает. И он хочет съездить туда, где прожил большую часть своей пока ещё короткой жизни, как только разберётся с делами здесь, в Сеуле. Намджун соврал Чонгуку - он хотел уехать, но не навсегда. А младший сказал такое, что не оставляет шансов на возвращение. Наверное, Джун его обидел. Но ведь он говорил правду и он совсем не ненавидит младшего, а напротив - любит его. Чонгук - единственная семья, которая когда-либо была у Джуна. Он не думал об этом раньше... но теперь, в это утро и весь день в его голове мысли перемалывались в крупу, из крупы в муку, то, как брат заботился о нём, как окружал его уютом и спокойствием - бесценно. Весь день Ким искал решения, искал ответы, придумывал, как задобрить мелкого, как расставить все точки и приоритеты, остепениться, поговорить с Чимином и наконец, что-то выяснить для себя. А потом Чимин взял трубку, потом Куки сказал, что не хочет больше жить с ним, не хочет больше быть его семьёй. Это предательство? Намджун не знает, почему так больно. Не режет острым по сердцу, но бьётся гулко в груди, сдавливает горло. Он не привык себя так чувствовать. Так неправильно и некомфортно.       На часах без пяти девять, в гостиной тихо и пусто. На втором этаже топает младший, кряхтит, гремит дверками шкафа. Как бы Намджун хотел, чтобы последней недели не было в помине. Не было дня рождения Чонгука, испуганного Чимина, торопливой дрочки, обиды в больших тёмных глазах. И этого поедающего изнутри чувства, которому Намджун не знает названия. ***       Чимин проспал всю ночь и утро, проснулся ближе к обеду, он сидит на диване и смотрит на тёмно-бежевое пятно, что разлилось некрасивой кляксой по белому мягкому ковру. Ковёр он выбросит. Не хочет мучиться с выведением. Он любит эту квартирку, точнее любил. Теперь же ему хочется быть где угодно, лишь бы не здесь. На столике невыпитые лекарства и раскрытый конверт, в котором лежит пухлая пачка денег – копил он долго, даже не зная для чего именно. Теперь можно всё потратить, смело, не жалея, осталось только найти повод. Мобильник обнаруживается под диваном - видимо Гук запнул его, когда тягал старшего туда-сюда. Чимин поднимается с колен - перед глазами плывёт, он хватается за мягкий белый подлокотник и падает плашмя на ложе:       - Поесть бы... - улыбается пустоте и прикрывает глаза, пока жмёт на кнопку разблокировки.       На экране четыре пропущенных - два от напарника, один от менеджера и один, подписанный тревожно отзывающимся в груди "Мама", он не успевает проверить, когда поступил звонок, как телефон взрывается трелью экзотической мелодии. Это мама. Его мама... Сначала дыхание перехватывает и Чим в панике не знает что делать, но палец, будто бы сам проводит по экрану, принимая вызов, а рука прижимает аппарат к уху:       - Мама... мам... - слёзы душат, а голос дрожит, но на том конце тишина. - Мам, прости меня, мамочка, - ему вдруг нестерпимо хочется повернуть всё вспять и оказаться рядом с родным некогда человеком, забить на желания и своё "я", забить на подростковые протесты и делать то, за что его любили родители, быть хорошим мальчиком.       - Чимин, - очень холодное, пронизывающее до костей. - Зачем ты шлёшь нам такие письма? И почему ты жив? - короткое кряхтение, - То есть, хорошо, что ты жив, я звонила на тот случай, если нужна какая-то помощь с похоронами, всё-таки... мы тебя родили и... Не ожидала, что трубку вообще возьмут, но других контактов у меня нет, так что... Хорошо, что ты жив. Не делай больше глупостей.       Короткие гудки разрывают перепонки, черепную коробку и грудь, выворачивая наизнанку кровавым месивом. Чимин задыхается, впивается в запястье зубами и воет. Не в первый раз, не в первый.... Вот так, совсем один, с этим паршивым осознанием ненужности. Ему нужен хоть кто-то, прямо сейчас. Пальцы не слушаются, глаза заволакивает мокрая плёнка, опять гудки, только длинные, хриплый голос словно бьёт наотмашь:       - Что, соскучилась, шлюшка? - Пак испуганно сбрасывает, не понимая, как он мог позвонить Намджуну, видимо на автомате, раньше, когда так же дурно было, он звонил и звал, уговаривал. Потому что нужен был кто-то рядом, пусть даже чисто номинально, а Джун приезжал не за тем, чтобы согреть. Краем уха он слышит, как звенит дверной звонок, мерзко и слишком громко для него. Он вымотан и измучен, вывернут, распят. Дышать тяжело от того, что хочется кричать не своим голосом. Теперь телефон, опять эти восточные мотивы, номер незнакомый, но Чимин берёт трубку:       - Да... - выходит высоко и хрипло одновременно, а на том конце бодрый ровный голос отвечает слегка обиженно:       - Хён, впусти уже, я знаю, что ты дома… ***       Под толстой подошвой ботинок скрипит асфальтная крошка разрушенной подъездной дорожки. Откуда-то с верхних этажей слышатся приглушённая тонкими стёклами окон, ругань, детский плач, лай собаки. Здесь никогда не бывает спокойно. Штукатурка на фасаде пятиэтажного здания давно осыпалась, обнажая рыжую кирпичную кладку с неровными полосками цементной смеси, подъездная дверь висит на одной петле, неприятно поскрипывая от любого дуновения ветра – кажется, ничего не изменилось. Из подъезда выбегает мальчик с мокрыми щеками, испуганно впивается взглядом огромных чёрных глаз в Намджуна, застывая на месте. Его покусанные яркие губы приоткрываются, словно он хочет сказать что-то, но в следующее мгновение сжимаются в тонкую полоску и он несётся прочь, задевая руку Кима тоненьким, хрупким плечиком. Намджун ухмыляется в спину пацану – у этого дома новая жертва. Сколько раз он выбегал так же? Из этой же двери, размазывая слёзы по щекам грязными ладошками. Он очень скоро понял, что ему никто не поможет. Что здесь, на окраине, в пригороде, свои законы и правила выживания, и каждый сам по себе. Вибрация трубки в кармане вырывает из мутных, тяжёлых воспоминаний – Пак Чимин, как он только смеет звонить… Джун хочет кольнуть сильнее, но паршивец бросает трубку, даже не сказав и одного слова.       Стены лестничной клетки расписаны ругательствами и названиями банд, где-то тут, под толщей краски из баллончиков, есть и его метки. И ещё десятков таких, как он – обиженных от рождения, озлобленных на весь мир. Дверь родной некогда квартиры ободрана разве что сильней, чем в детстве. Утеплитель рваными серыми клоками свисает из разодранной пасти обивки некогда красного кожзама. Намджун знает, что за ней – грязь и вонь, мусор, что покрывает пол толстым слоем, старые, запылённые бутылки, обёртки от рамёна, остатки какой-то пищи. Чисто бывало только в его комнате, куда он пробирался обутым, стараясь не издавать звуков, чтобы не привлечь внимание сумасшедшей, нетрезвой женщины. Даже здесь уже пахнет чем-то тухлым, удушающим. Ключ поворачивается в скважине легко, без усилий, словно замок только и ждал, чтобы его открыли. Из приоткрытой двери вырывается спёртый затхлый воздух – смесь алкогольного перегара, испорченной еды и … гнили… Но это не овощи или фрукты… Намджун прикрывает веки, морщит нос, мысли охватывает мутью и воспоминаниями, тёплые женские руки на его крошечных ладошках, смазанная улыбка.       - Ма-ам? – голос внезапно срывается, хрипит, когда Намджун ступает внутрь. – Мама, это я.       В квартире, на удивление, прибрано, пол вымыт и Джун даже разувается, не отдавая себе в том отчёта. В гостиной пусто и чисто. В кухне, на обеденном столе - пара пустых бутылок из-под соджу, ещё одна на полу, под ней пятно некогда пролитого напитка, но давным-давно высохшее. Слишком пусто и удушающее.       – Мама, - он медленно открывает дверь в последнюю оставшуюся комнату, мельком заглянув в ванную и туалет - его бывшую детскую. – Мама… - даже не шёпот, сипение.       Намджун смотрит на женщину, что сидит на полу, привалившись спиной к кровати и вытянув ноги перед собой, голова её покоится на плече, лицо занавешено волосами. В начавшей уже синеть ладони зажата его фотография, та, на которой он совсем маленький, со счастливой улыбкой, обнажающей милые ямочки. Здесь пахнет сильнее, вонь забивается в ноздри, проникает в мозг и пропитывает, кажется, каждую клеточку его тела, ноги Джуна подгибаются, он падает на колени в дверном проёме, шевелит безмолвно губами. Наваждение, болью раскатывающееся по грудной клетке, отпускает быстро, а дальше мельтешения мыслей, действий, всё словно на автомате. Намджун обнаруживает себя позже, в коридоре, мимо проносят носилки, какой-то мужчина задаёт вопросы, Намджун же смотрит на стену напротив, разглядывает клочья оборванных обоев, потом переводит взгляд на пол и сжимает губы, снова морщит нос:       - Мама же помыла, а вы натоптали… - шепчет еле слышно даже для самого себя.       В его руке зажат телефон, он далеко не с первого раза отвечает мужчине, что беспрестанно трясёт его за плечо, тот ведёт его куда-то прочь из квартиры, по лестнице вниз:       - Надо позвонить Куки, а то я не смогу… - бормочет Джун, но так и не заканчивает предложение, потому что сам не понимает – чего он не сможет и что хочет сказать брату, но номер набран, гудки звучат словно в самой голове. – Куки, моя мама умерла, ты не мог бы… - и снова прерывается, думает, вслушиваясь в громкие испуганные вопросы в трубке. – Куки, ты приедешь?.. Пожалуйста? - Намджун смотрит на кончики пальцев, которыми трогал только что своё лицо и не верит – они мокрые. Он оборачивается на старый подъезд, ухмыляется криво, прикрывая глаза – оказывается, этот дом просто так не отпускает.