Игрушки.

      Спустя три месяца, Чонгук понимает, что не сработало, что воспоминания не затягиваются, не вымещаются новыми. Изо дня в день он вспоминает тёплые ладони, слышит счастливый голос в трубке и думает о том, как по вечерам, эти ладошки прячутся в других, сильных, крупных и горячих. Чонгуку больно. Всё ещё. Намджун не маячит перед глазами, не заставляет больше ждать и надеяться, но и видеть его Чонгук не хочет, не так сильно как другого хёна, которого всё чаще во сне уютит в крепких объятьях и балует сладкой ватой. Он отдал их друг другу, старшие теперь вместе, всё так как и должно быть, но почему же тогда ощущение неправильности выворачивает наизнанку? Мысли в голове бурлят серой, сердце пускается вскачь, стоит услышать «Чонгукки» высоким, прерываемым редкими помехами, голосом в трубке. Чимин не отпускает. Чонгук хотел бы попросить его, но понимает, что это слишком глупо. Он с улыбкой думает о том, что не может быть роднее человека, чем тот, кому ты пихал пальцы в глотку, чтобы заставить выблевать отраву. И как хочется найти того, кто заставит выблевать эту боль его самого. Гук так хорошо представляет себе, как кислой жижей из него выйдут страх и непонимание, и томление, тяжёлое, давящее, заставляющее задыхаться. На исходе второго месяца в Америке, Чимин не берёт трубку, Джун сбрасывает, зато на следующий день звонит сам, на фоне громкая музыка, девичий смех, он заверяет брата, что у них всё отлично, а Чимин на работе, так что, скорее всего ему сейчас некогда, а вчера они немного увлеклись и «Ну, ты же понимаешь, Куки…». Чонгук старается верить, хоть и знает, что в таких случаях Чим просто обещает перезвонить, вернее говорит «Я перезвоню, Чонгукки…» и в голосе его столько тепла, столько сладкой ласки, что младший может прождать пол ночи, лишь бы услышать продолжение. Лишь бы узнать, что у хёна всё хорошо, почувствовать мелодичную вибрацию смеха. Чимин берёт трубку на утро и говорит, что и правда был занят, но Гук слышит в его голосе всё. Чимину грустно – это как минимум. Когда до каникул остаётся пару дней, а чувство тревоги заставляет его закрыть зачёт заранее, он срывается в Корею ночным рейсом, не сообщив об этом хёнам. ***       Что всё поменялось, Чимин понял уже на выходе из аэропорта. Намджун тут же укатил по делам, нужно было решать вопросы с наследством, и в огромной квартире семейства Чон, Чимину стало не по себе. Там было пусто, любой звук отскакивал от стен эхом, она оставалась такой же красивой, заставленной уютными мелочами, что несли в себе воспоминания, но без Чонгука в ней было холодно. И Чимин не сказал бы лучше, именно холодно. Впрочем, тоску удалось задавить на корню, ведь это просто грусть от того, что Гук уехал так быстро и так далеко. В тот вечер Чим заснул на диване в гостиной, а проснулся от копошения у входной двери. За окном было совсем темно, от Намджуна разило алкоголем и все, что было дальше, Чимин удобно списал на расстройство. Джун брал его как раньше – никакой нежности, подготовки, тёплых слов, ласковых поцелуев. Он трахнул его, заставив опереться на комод в прихожей, зажимая рот ладонью, хоть Чимин и молчал. На утро старший просил прощения, говорил, что сорвался, а к Паку пришло понимание, что тому лучше не пить столько - он совсем теряет себя, превращаясь в ведомое инстинктами животное. Потом всё было хорошо, пока Чим сидел дома, он старательно баловал Джуна вкусными ужинами, по вечерам, после еды они сидели перед телевизором, смеялись, обнимались и Чимин чувствовал себя почти счастливым, если бы не был немного напуган тем, как он ждёт звонков из Америки. Слушая первое «алло», крепко прижимая трубку к уху, он ощущал, словно сбегает к Чонгуку, сбегает из Сеула, из своей жизни, а главное – от Намджуна. Желание запереться в другой комнате, будто это слишком интимный для чужих ушей разговор, всё никак не проходило и мучало его чувством вины, в голове без конца вертелась фраза «Что-то не так», но что именно и как не так не выяснялось, ни одного ответа на десятки вопросов к самому себе. А когда Чим вышел на работу, счастье от коротких разговоров наедине, в тесной подсобке клуба, ввергало его в настоящий ужас. Джун будто чувствовал, искал поводы для разговоров, спрашивал всё ли хорошо, но Чимин всё так же прижимался к нему, так же ласково целовал и прятался от мира в крепких объятьях, путая и себя и, не специально, Намджуна, что вопросы иссякали сами собой. Но и это однажды кончилось.       Чимин работал в день и прибежал домой пораньше, чтобы приготовить мясную запеканку на ужин (девочка-коллега, рассказывая рецепт, уверяла, что это просто потрясающее по вкусу, но лёгкое в приготовлении блюдо) и заняться бельём, которое вот уже два дня лежало огромной кучей на гладильной доске. Он даже купил бутылку красного вина, пусть и не самого лучшего, но и не палёнку в картонном пакете. Джун пришёл, когда духовка уже была выключена, а Чимин кряхтя, запихивал доску в шкаф в прачечной комнатке. Услышав, что входная дверь хлопнула, Чим кинулся в коридор, сегодня у него было просто замечательное настроение, и он безумно рад был видеть Намджуна - очень соскучился, в последние дни они крайне редко пересекались – у младшего работа, у старшего какие-то дела. Но радость тут же сползла с лица некрасивой маской – Ким еле держался на ногах, он кинул на Чимина яростный взгляд и шатающейся походкой прошёл в гостиную Чим замер на месте, прижимая ладони к груди, послышался звук включившегося телевизора, а затем громкий возглас, заставивший Пака покрыться гусиной кожей:       - Детка, пойди-ка сюда… - ноги слушались плохо, но Чимин всё же сдвинулся с места, не смея перечить, он встал прямо напротив старшего. – А что с твоим лицом, Чимини? Когда звонит мелкий, ты вон как радуешься, а когда твой мужчина пришёл домой… Что за кислая мина, ты, маленькая шлюшка? – последние слова Джун прошипел прямо в лицо, приблизившись настолько резко, что Чим не успел опомниться, при этом тонкие, длинные пальцы больно впивались в щёки, заставляя глаза тут же заслезиться. – Я не знаю, что ты там себе надумал, но пока ты живёшь в МОЁМ доме, ты должен быть послушным и не думать ни о ком, кроме меня. Малышка, ты должен быть послушной девочкой, понимаешь?       Чимин попытался кивнуть, но у него ничего не вышло – чужая ладонь всё ещё удерживала его лицо в одном положении. Было страшно, но он знал, что сейчас должен соглашаться со всем, потом… он что-нибудь придумает, а сейчас лучше не злить. Чимин никогда не пробовал сопротивляться Намджуну, его всегда всё «вроде бы как» устраивало, но что-то ему подсказывало, что пробовать даже не стоит, хоть он и успел отвыкнуть от жестокости:       - Я не позволю, чтобы меня наёбывали, в моём собственном доме. Что там у вас с моим братом? Думаешь, я не вижу, как ты светишься, когда он звонит? Убегаешь на кухню, якобы за какао, мурлычешь там ему что-то, сука! – пощёчина обожгла щёку, голова откинулась на бок, и Чим на секунду потерял равновесие, неловко падая на руку, от запястья и выше разлилась жгучая боль, Чимин охнул, из глаз брызнули слёзы. – Погоди, я научу тебя приличиям… я долго терпел, Чимини, я не позволю тебе так… себя… - Джун схватил его за запястье, которое младший прижимал к груди, Чим вскрикнул, но старший не обращая внимания, потащил его к лестнице. – Каким же я был идиотом, решив, что лаской можно исправить такую шлюху, как ты… - не смотря на устойчивый, сильный запах перегара, Джун говорил очень громко и чётко, запястье хрустнуло, когда Чимина дёрнули на первую ступеньку.       - Джун, мне больно, моя рука…       - Заткнись, сука! – новая пощёчина и Чим только всхлипнул, послушно поднимаясь вслед мужчине, чтобы уменьшить боль, но тот как назло сжал руку ещё сильней. – Сейчас я преподам урок, я покажу тебе… блядливая тварь…       Чимина зашвырнули в спальню, ближе к горячему радиатору, Джун наклонился к нему и пихнул в плечо, приказывая раздеваться. Парень послушно стягивал одежду, не переставая плакать, растирая слёзы той рукой, которая не отзывалась яркими вспышками боли. Когда на нём остались только трусы, Джун цапнул его за волосы, заставляя встать на колени, и ткнулся в сжатые зубы своим вялым членом:       - Соси, и смотри, чтобы мне понравилось…       Как Чимин не старался, но у Джуна не вставал, ему было страшно, ужасало то, что скорее всего помимо алкоголя в крови Намджуна сейчас ещё что-то, раньше такого никогда не было, даже когда он был в стельку и еле ворочал языком. На этот раз Чима ударили не ладонью, а кулаком, разрывая тонкую кожу на скуле:       - Ни на что не годен… - сплевывая, прошипел старший. – Ладно, сучка… - он сунулся под кровать, вытягивая большую картонную коробку, - сейчас я… ну-ка, повернись, - с Чимина сдёрнули трусы, пальцы впились в полную ягодицу, отодвигая в сторону, открывая вход.       Чимин кричал, молил, пытался вырваться, но всё напрасно. Его кусали и били, проталкивая внутрь что-то большое и холодное, Чим чувствовал, как разрывало тонкие, не смазанные ткани, как тепло текло по бёдрам. Кулак прошёлся по виску и носу, разбил губы в кровь, в попытке заткнуть отчаянные крики и просьбы прекратить. Вскоре всё смешалось в один большой комок боли, стыда и разочарования, он уже не разбирал того что говорил ему старший, кроме отдающегося тошнотой «станешь послушной девочкой», дёрнувшись от удара под живот в последний раз, Чим упал на повреждённую кисть, а потом пришла темнота, забирая в себя и к себе. На задворках сознания мелькнула последняя мысль сожаления, что сегодня он так и не поговорил с Чонгуком.