Двенадцатая встреча

Следующий день прошел для меня как в тумане. Наверное, я слишком устала размышлять и сомневаться. В последнее время я жила очень странной жизнью. Разум окутала странная пелена, и все воспринималось с чудовищным безразличием. Я готовила себе завтрак, чистила зубы, причесывалась, считала мелочь на транспорт, раскрыв кошелек, – но делала это автоматически, и ни одна связная мысль не посещала меня. Я не заглядывала в будущее дальше ближайших десяти минут, и даже образ Кили не мог вывести меня из этого состояния. Я смотрела в окно и думала: «Сегодня похолодало». Вспоминала, что на обеде собиралась посмотреть сапоги, и думала: «Сегодня надо посмотреть сапоги». На большее меня просто не хватало. Я знала только, что еще увижусь с ним. Я была в этом убеждена. Мы встречались каждый раз, когда их отряд оказывался в новой локации, так уж было определено. После Эсгарота оставалась Одинокая гора – последний важный рубеж похода, – и мы с Кили должны были увидеться еще раз у ее подножия. А потом… потом… и все застилал туман. Этот день отличался от предыдущего – прежде всего, тем, что я была не в силах выполнить самую элементарную работу. Я мучительно думала над любым заданием по полчаса, не сразу соображала, что отвечать. В конце концов, меня начала пугать моя открывшаяся неадекватность. Впрочем, неадекватной я стала несколько раньше, примерно неделю назад, но еще ни разу я не чувствовала себя настолько беспомощной. Мне хотелось только одного – чтобы четверг закончился как можно быстрее. Но он тянулся бесконечно, и дважды я чувствовала, что близка к срыву. Все валилось из рук. Как назло, день выдался сумбурный и нервный, новые и новые дела обрушивались на мою голову ежеминутно, и я с трудом контролировала ситуацию. Не верилось, что следующее утро сможет что-то изменить, и я совсем упала духом. Возможно, мне уже следовало обращаться к психологу? Я выпадала из реальности, я перестала интересоваться чем-либо, кроме Средиземья и Кили, а это было неправильно. Наша история стремительно катилась к развязке, а моя зависимость от него стала слишком острой, и это тоже было неправильно. Я не думала, что чудо может обернуться столькими тревогами. Мне всегда казалось, что чудеса должны приносить только радость. Но день кое-как закончился. Когда мой шеф отбыл домой, я почувствовала некоторое облегчение. Во всяком случае, мои проблемы остались для него тайной, и он почти не заметил, что я целый день вела себя не совсем обычно. Теперь, когда ничто уже не удерживало меня на месте, я попыталась сделать хоть что-то полезное. Просмотрела бумаги и пришедшие к вечеру письма, составила список дел на утро, расчистила стол, насколько это было возможно, и только тогда стала собираться. Я чувствовала себя как разобранная на волокна губка, непригодная к дальнейшему использованию. Голова отчаянно болела. Я забыла телефон в ящике стола и вернулась за ним, мельком глянула на экран, и сейчас же включилась подсветка. Телефон отчаянно запульсировал, беззвучно призывая ответить. Я так и застыла на месте, не отрывая от него взгляда. Потом первое, мгновенное и безумное, ощущение сменилось печальной догадкой. Я так и знала, что это случится именно сегодня! Ощущение загнанности в угол усилилось, и несколько секунд я просто смотрела на мигающий экран, совершенно не соображая, что могу сбросить вызов, а могу просто не отвечать. В конце концов, эта мысль пришла мне в голову, я бросила телефон в сумку и раздраженно направилась к двери. Сейчас, в конце дня, мой ум несколько ожил и вернулась способность рассуждать. Может, не следовало так необдуманно рвать эти отношения? Мне вообще везло на парней с придирчивыми мамашами, но это еще не означало, что с ними невозможно будет ужиться во веки веков. В конце концов, все жили так же и я не встречала семью, в которой все бы шло гладко и безупречно. Но с некоторых пор сама мысль об этом человеке казалась дикой. И дело было в том, что я встретила Кили. Пусть у меня почти не осталось надежды, пусть я не могла стать ему подругой, пусть он был гномом и больше всего на свете любил пещеры и камни – но с ним я чувствовала себя хорошо, как ни с кем другим, и это невозможно было вычеркнуть из памяти. Я хотела спасти его не для себя. Для него самого, чтобы знать – где-то там он продолжает жить, любить, говорить с братом, стрелять из лука, пить эль, смотреть на звезды. Он заслуживал лучшей участи. И вот он обнимал и целовал меня, признавался в любви, болтал и смеялся, полный жизни и надежд, и все это должно было закончиться в один момент, а в моих силах было лишь ждать этого момента! Выходит, я даже ради любви не способна была на подвиг. На моем месте другая, может, свернула бы горы ради одного его взгляда, почему я не могла сделать это? Но как я могла это сделать?! Всю дорогу, терзаясь муками совести, я сама себя доводила до слез и тут же пыталась успокоиться, как-то оправдаться. Я то исполнялась презрения к себе, то начинала себя жалеть, и минутами, глядя на эти мучения словно со стороны, отчетливо понимала, как они мелки и нелепы, ведь Кили они все равно помочь не могли. Если и было для него спасение, то не во мне. Оно могло прийти лишь извне – от той неведомой силы, которая распоряжалась нами. Было темно и морозно. Я шла, отчаянно ежась и пытаясь согреть пальцы в карманах друг о друга, но мерзли если не пальцы, то руки, колени и уши. Зима только близилась к середине, и до весны было еще так далеко. Я добралась до своей квартиры, все еще стуча зубами от холода, и, мелко дрожа, повернула ключ в замке. Мой дом выглядел еще более одиноко, чем обычно. И в тот момент, когда я включила свет в прихожей и посмотрелась в зеркало, я вдруг осознала: там, на работе, когда неожиданно зазвонил телефон, какую-то долю секунды я надеялась… надеялась, что Кили окажется здесь, со мной, в моем мире, что каким-то непостижимым способом он нашел ко мне дорогу… В этот вечер я долго сидела в кресле, глядя, как сгущается за окном чернильная темень. По заведенному обычаю я погасила свет во всей квартире, и теперь ее освещал только телевизор. Яркие огни разрушали магию и тревожили меня. Так, в полутьме, легче было заглядывать в неизвестность. Платье, уже приготовленное к путешествию, висело на стуле – оно стало свидетелем моих похождений от самого первого до последнего. Я бросила взгляд в сторону стула, и мне вдруг остро захотелось, чтобы кто-то еще, хоть одна живая душа, кроме меня, узнала о Средиземье. Если бы можно было поговорить об этом, рассказать о Кили, выплеснуть накопившееся и освободиться! Но меня сейчас же кольнула ревность. Как ни желала я постороннего взгляда и мнения, я не хотела делить Средиземье ни с кем. Только для меня открылась дверь сквозь пространство – может быть, к горю. Едва ли к радости. Впрочем, разве за эти дни я не узнала ни капли радости? Каждая встреча дарила мне ее, и уже за это я должна была быть благодарна судьбе. Но судьба Кили? Я не могла испытывать благодарность, зная, что его время подходит к концу и исправить это не в моих силах. Для чего мы встретились? Получалось, что все прошедшие дни я просто пользовалась им, пользовалась возможностью бывать в прекрасной сказке, наслаждалась его молодостью и красотой, в итоге вскружила ему голову – и практически ничего не дала взамен. А очень скоро я должна была покинуть его, как он и боялся, и оставить один на один со смертью. Получив все, чего можно желать. Это ли называлось любовью? Мне стало противно. Это было настоящее наваждение. Я говорила себе: «Ты не виновата» – говорила, но не верила. Чувство вины продолжало жить, и я подозревала, что избавиться от него уже не смогу никогда. Я была всего лишь наблюдателем, и события книги разворачивались своим чередом, как бы мне ни хотелось предотвратить их. Но почему же тогда было так стыдно? Что я делала не так? Может, мне просто не следовало стоять у окна каждую полночь. Не следовало попадаться Кили на глаза и сознательно искать с ним встречи. Нужно было, оказавшись в Средиземье, бежать от него, бежать! Не позволять влюбляться –ведь от этого разлука становилась только мучительнее. Я не находила себе места в течение одного только дня, а он ждал меня неделями… Но, если все так, мелькнуло в голове, не образумиться ли теперь? Не отказаться ли от следующей встречи? Пусть лучше надежда умрет раньше, чем позже, перед самой битвой. И тут же я поняла: нет! Все зашло слишком далеко. Я бы сошла с ума, пропустив час свидания, возможно, последнего для нас. Что угодно, но только не это, да это было бы и неоправданной жестокостью по отношению к Кили. Разве он смог бы понять?.. Я словно уже мысленно прощалась с ним, а ведь он был еще жив! Я смирилась поразительно легко. Кили не мог умереть только потому, что однажды писатель распорядился так его жизнью, вымышленной жизнью, не думая, что она однажды станет подлинной! Я спохватилась, внезапно очнувшись от невеселых размышлений, и нащупала в темноте телефон. На экране высветилось: двадцать три пятьдесят семь. Вскочив с кресла, я лихорадочно сбросила халат и переоделась. Опрометью бросилась в свою комнату. Осталась одна минута до полуночи. Неожиданно внизу мигнул и погас фонарь, словно кто-то дунул на него. И вдруг сквозь темноту неба просочилось бледное сияние дня, так странно наложенного на краски ночи. Я жадно смотрела, как небо медленно расчищается. В комнате еще ничего не менялось, а за окном день стремительно вытеснял ночь, и это было невероятное зрелище. Я невольно подалась вперед, короткий вихрь налетел и заставил поежиться от холода. Кожа мгновенно покрылась мурашками, руки моментально похолодели, и ощущение надежного, ровного пола под ногами исчезло. Что-то острое кололо ступни через мягкие туфли. Я сделала еще один шаг и смогла увидеть открывшийся за отдернутой завесой мир Средиземья. На этот раз трудно было назвать его радостным. Моим глазам предстало печальное зрелище. День был на исходе, по-осеннему блеклое небо казалось пустым и бесконечно высоким. Но высока была и исполинская гора, вершиной упирающаяся в него. Черная трава, колючки, острые камни, торчащие горные породы попадались всюду, куда я ни кидала взгляд. Я стояла на маленькой площадке, слегка перекошенной оттого, что она располагалась на пологом склоне горы. Благодаря этому я могла как-то сохранять равновесие. Но стоило мне обернуться – и я чуть не рухнула вниз. Земля была не сказать чтобы сильно далеко, но далеко. Спрыгнуть отсюда, не сломав себе шею, не вышло бы. А внизу – та же выжженная трава, черные обломки деревьев, скалы и ущелья, а дальше – леса, леса, леса. И ни одной живой души. И все же в этом было что-то величественное… почти трагичное. Я снова посмотрела вперед. Высокий изломанный хребет, примерно мне до плеч, преграждал путь и мешал видеть, что находится за ним. Я осторожно подошла ближе и различила струю серого дыма, поднимающуюся, вероятно, от другого склона, но откуда она брала начало, было неясно. Я подошла еще и оперлась ногой о каменистый выступ, приподнявшись немного. Вот когда открылось мне поистине трагичное зрелище! Внизу, у подножия горы, расстилалась опустошенная, выжженная равнина, которую пересекали воды холодной кипящей реки. Остовы зданий, безобразные скелеты деревьев, разрушенные мосты и башни, черно-бурый травяной ковер. Это был город Дейл, давно погубленный. Правее находились Главные ворота Эребора, разрушенные когда-то драконом, но разглядеть их с моего места было невозможно. Теперь вместо ворот должен был зиять лишь чудовищный пролом. А Смог находился там, внутри. Внутри горы, на которой стояла сейчас я. Эта мысль вызвала невольную дрожь. Я подняла глаза… и чуть не закричала. На уступе чуть повыше, подобрав ноги и спокойно покуривая трубку, сидел Фили и смотрел на меня. Я не заметила его, или он настолько тихо выбрался из маленькой ниши над уступом. Но теперь он разглядывал меня сверху, а я не могла и слова вымолвить. Я хорошо помнила наш единственный разговор наедине. Как и тогда, Фили не торопился прерывать молчание, рассматривая меня совершенно бесстрастно. Невозможно было понять, о чем он думает. Лицо Кили, слишком подвижное для гнома, отражало любые перепады его настроения, но Фили был закрыт и недоступен. Он вынул трубку изо рта и ненадолго отвел глаза, чтобы выдохнуть дым. Мне показалось, что он вот-вот заговорит, но Фили лишь переложил трубку в другой угол рта. Молчание становилось неприятным, но я понятия не имела, как его оборвать. Я не знала, о чем следует говорить с Фили и какими словами. Но он неожиданно помог мне. - Кили там, – и он не спеша указал трубкой в сторону хребта. – За этим хребтом. Голос его был сдержанным, но в нем не чувствовалась открытая неприязнь, и я немного успокоилась. Впрочем, и теперь я не знала, что ответить. Только беззвучно шевельнула губами, и он мог при желании истолковать это как благодарность. Фили так и сделал. Выдохнул еще порцию дыма, отвлекся на какие-то свои мысли, а потом спросил лаконично: - Позвать его? Я вздрогнула и с изумлением вгляделась в его лицо. Все так же невозмутимо он встретился со мной глазами. Едва заметная насмешливая улыбка приподняла уголки рта. Эта улыбка очень шла его холодному облику и, должно быть, почти никогда не стиралась. Даже в бою. Я молча кивнула, боясь верить услышанному. Тогда Фили повернул голову и тихо свистнул, посылая сигнал кому-то невидимому. Этот свист заставил меня вздрогнуть еще сильнее. Безрассудно было шуметь в таком месте, где все дышало безнадежностью! Впрочем, дрожала я еще и от ледяного ветра, который налетал порывами. Хребет защищал от его произвола, но было холодно, и от холода мне некуда было деваться в своем бархатном платье. Внизу посыпались камни, и у меня сердце ушло в пятки. Кто-то взбирался наверх по ту сторону. Фили, со своей высоты видевший происходящее, хладнокровно наблюдал. Камни мелко перекатывались под чьими-то прыжками. Две сильные руки вцепились в край каменной гряды, показалась черная лохматая макушка, и младший брат легко подтянулся на руках по пояс, вопросительно глядя на Фили. Тот, не тратя слов, кивком указал на меня, и Кили увидел меня. Он замер на мгновение, и его глаза… нет, я не могла передать выражение, мелькнувшее в них. Но спустя миг он перемахнул через скалу, словно перелетел. Я не на шутку испугалась, что он собьет меня с ног, но произошло другое. Не успела я опомниться, как он подхватил меня и оторвал от земли. Закружил, и ветер засвистел у меня в ушах, я судорожно вцепилась в его плечи. Невольно перехватила взгляд Фили, который без каких-либо эмоций смотрел на нас, и после секундной заминки тот деликатно отвел глаза. Кили не улыбался, не смеялся. Напротив. Он уже забыл про Фили. Остановился лишь на секунду, жадно переводя дыхание, а потом перехватил меня поудобнее и, даже не оглянувшись на брата, понес прочь от площадки, от хребта, от печальных видов стертого с лица земли Дейла. И от уверенности, с которой он распоряжался мной, от его силы и красоты во мне все переворачивалось, снова и снова. В его руках было надежно. Тепло. Сладко. Я пыталась спрятать пылающее лицо, но чувствовала, что он не сводит с меня глаз и видит все. Это смущало… И мне было абсолютно все равно, куда он меня несет. Впрочем, ушли мы недалеко. Обогнув склон, Кили бережно поставил меня на землю, и я огляделась, с трудом приходя в себя. Мы оказались на удобном «балконе» – широком выступе в скале, на котором могли бы разместиться с удобством гномов пять-шесть. Отсюда открывался вид на леса, и это было не слишком вдохновляющее зрелище – но, по крайней мере, взор не угнетала та зловещая струйка дыма. Прежде чем я успела хоть слово сказать, Кили расстегнул свой плащ, скинул его и быстро, привычно расстелил на камнях. - Садись. Я молча подчинилась. Кили сел рядом, подумал и вдруг принялся решительно размыкать заклепки своего кафтана. Я хотела запротестовать, но он улыбнулся мельком, как-то между делом, и я смущенно закрыла рот, не уверенная, что стоит затевать спор. Он все равно поступил бы так, как хотел. Спустя мгновение тяжелая импровизированная накидка, еще хранящая тепло его тела, легла на мои плечи, и я утонула в ней. Кили, очень довольный собой, поправил ее на мне и полюбовался результатом. Сам он остался в одной рубашке, распахнутый ворот которой подставлял воющему ветру шею и ключицы. Плечи у него были круглые и прямые, грудь широкая, а талия – почти тонкая по меркам гномов. Я виновато и жадно, боясь самой себя, скользнула взглядом по обнажившейся коже. Кили, молча улыбаясь, следил за мной. - Ты замерзнешь… – пробормотала я, торопливо отводя глаза. Кили с улыбкой покачал головой. Потом посерьезнел. Обхватив колени, он отвернулся и стал смотреть куда-то вдаль, а я бессознательно наслаждалась теплом, запахом его тела, окружающим меня, его близостью. Говорить и не хотелось, мне было слишком уютно. Но Кили нарушил молчание и как-то рассеянно заговорил: - После того, как ты ушла в прошлый раз, мы еще неделю провели в Эсгароте… потом отправились дальше. Прошло еще полторы недели, прежде чем мы добрались до Горы. Скоро истечет вторая неделя нашего пребывания здесь… скоро наступит зима. Кили вдруг замолчал и после долгой паузы тихо спросил: - Ты все еще любишь меня? Мне стало стыдно. Ведь я ни разу не произносила этих слов. Захотелось возразить «Я всегда буду любить тебя», но я не решилась. Подождала, пока он обернется, и сказала просто: - Да. Кили посмотрел на меня внимательно и отвернулся. - Хорошо, – прошептал он, успокоенный, и снова устремил взгляд на чернеющий лес. Мне же, напротив, стало тревожно. Он не знал, что в моем мире от встречи до встречи проходят лишь сутки. Для него чувство жило почти полгода или даже больше. Для меня – каких-то десять дней. Нечестно было бы молчать об этом, и после некоторого колебания я сказала едва слышно: - В моем мире время течет по-другому. Он слегка изогнул бровь в безмятежном удивлении, явно не понимая, что я хочу сказать. - Для меня, – продолжала я с усилием, – наши встречи происходят каждый день. Кили подумал, слегка нахмурившись, но так и не понял мою мысль. - Но ты же любишь меня? - Да, – твердо повторила я, испытывая одновременно легкое разочарование и невероятное облегчение. Я не могла, не хотела объяснять ему, что имела в виду. Моя совесть была чиста – я сделала попытку. Зачем было расстраивать его понапрасну? Я постаралась сменить тему. - Почему ты спросил об этом? Кили протяжно вздохнул и виновато посмотрел на меня. - Я слыхал, – запинаясь, пробормотал он, – что людские чувства могут остывать со временем. И заключенные браки иногда распадаются меж ними, а они заключают новые или живут без благословения отцов с тем, кто больше по душе… - А у вас так не бывает? – спросила я задумчиво. Кили серьезно покачал головой. - Очень редко бывает. Только если у женщины умирает муж, а она еще молода, может она взять себе другого мужа, если желает. Но такое происходит нечасто. - А если наоборот, у вашего мужчины умирает жена? – поинтересовалась я. Кили едва заметно улыбнулся. - Он не найдет себе другую. Если бы и хотел, не нашел бы. Женщин у нас куда меньше, чем мужчин, и они рано выходят замуж. Как только достигают совершеннолетия. - Вот как? Мы помолчали немного. Я бросила взгляд на Кили и снова забеспокоилась. Слишком уж ненадежной казалась его грубая рубаха, ветер так и трепал его смоляные волосы, а холод должен был нещадно кусать обнаженную кожу. - Кили, ты ведь замерзнешь! Он тихо рассмеялся. - Я гном. Я не чувствую холода, честное слово. - Не верю, – упрямо сказала я. – Ты ведь не из железа. Это развеселило его еще больше. Он оглянулся со смеющимися глазами. - Нет. Не железо. Камень… помнишь? И вдруг улыбка его замерла на губах. Угасла сама собой. Кили помедлил и отвел глаза. - Я не пара тебе, – тоскливо сказал он вдруг. - Что? – вырвалось у меня, и я уставилась на него с искренним изумлением. Он упрямо кивнул. – Ты совсем другая. Ты… – он окинул меня быстрым взглядом, – такая тонкая и нежная, и у тебя белая кожа, и ты похожа на эльфа. И мужчины в твоем мире, наверное, такие же. А я? Кили с презрением оглядел свои большие шершавые ладони. - Да я чудовище по сравнению с тобой! Смотри, какие у меня жесткие руки. Кожа грубая, лицо обветренное. Я всю жизнь провел в горах, видел только наше родное королевство. Так и вырос. Ничего не умею, кроме как из лука стрелять, биться и ковать оружие… - Ты глупый, – ласково сказала я, и он, обиженно засопев, замолчал. Я придвинулась к нему, чуть не запутавшись в плаще, и кончиками пальцев дотронулась до его щеки. - Ты – мужчина. Кто сказал, что мужчины должны быть красивы, как женщины? Ты красив как мужчина. Твои занятия – занятия истинного мужчины. И знаешь, если бы ты оказался в нашем мире, тебе бы девушки проходу не давали! Что, не веришь? Кили недоверчиво посмотрел на меня и вдруг просиял. Я невольно рассмеялась. - Заманчиво, да? Но он улыбнулся и, поймав мою руку, потерся о нее щекой. - Нет. Мне не нужны другие девушки. Мое сердце разгорается, когда ты рядом. Я улыбнулась и ткнулась носом в его твердое плечо. - Я люблю тебя, Кили. Очень. Рот у него так и разъехался в беспредельно счастливой улыбке. Он осторожно выпрямился и замер, чтобы не спугнуть меня. Помолчал немного и задумчиво заговорил: - Знаешь, в Эсгароте нас чествовали так, словно Торин уже стал Королем, а мы – принцами. Словно уже нет никакого дракона. Все приветствовали нас, славили, угощали каждый день. Помогали управляться по хозяйству. Нам подобрали лодку и дом. И провожали нас всем городом. Я издала неопределенное мычание, показывая, что слушаю. - И нам все это очень нравилось, – продолжал Кили, щурясь от ветра и последних, необычно ярких лучей закатного солнца. – Мы почувствовали себя героями, хотя до этого… много чего было. Мне показалось, что в нас действительно верят. А потом мы пришли сюда и остались одни. Все горожане с самого начала знали, что оставят нас одних. Они говорили, что мы победим дракона и вернемся, осиянные стократной славой. Но теперь мне кажется, что они смеялись над нами. Мы здесь, у Одинокой горы, и ничего не можем поделать. Дни проходят… Он вскинул голову и посмотрел вверх, лицо его ожесточилось. - А гора… Для Торина это все еще брошенный дом, но я не вижу в ней дома. Она, может быть, красива. Но я постоянно помню, что там, внутри, сидит этот проклятый дракон, как зараза, разъедающая всю красоту и величие. И никак его оттуда не выманить – а если и выманим его, то на свою же голову. Пока он спит, он хотя бы не сжигает города и деревни… Я погладила его по плечу. - Все образуется, – отозвалась тихо. – Скоро Бильбо найдет выход… то есть вход. И дракон не причинит вам вреда. Ну, разве только съест ваших пони. Кили тихо вздохнул, повозился рядом со мной и молча растянулся на земле, удобно устроив лохматую голову на моих коленях. - Не думай об этом, – сказала я, перебирая его жесткие волосы. – Лучше не сейчас. Расскажи что-нибудь о своем доме. Что ты делал до того, как отправился в этот поход? Кили улыбнулся, зачарованно глядя на меня снизу вверх. - Одно и то же много лет. Тренировки, драки, кузница, драки, тренировки, охота, кузница, драки… но нам с Фили всегда казалось, что ничего лучше не может быть. - Может, так оно и есть? – предположила я. – Да, я сразу поняла, что ты заядлый драчун! Кили тихо рассмеялся. Его темные глаза весело заблестели, и таким он нравился мне куда больше, чем задумчивым и грустным. - А девушки? – мне хотелось развлечь его чем-нибудь. – Были у вас с Фили девушки? - У Фили их было немало, – признался Кили. – Только он слишком разборчивый был и многих из них обидел. Когда придет пора жениться, боюсь, не найдется для него невесты. - А когда ему придет пора жениться? – поинтересовалась я. - Как у всех, в девяносто лет, – пояснил Кили и широко зевнул. – Есть еще время. - А у тебя его еще больше, – улыбнулась я и тут же пожалела: он снова помрачнел. Честно говоря, продолжать тему бывших девушек мне не хотелось самой. Я не знала, случайно или нарочно Кили проигнорировал вопрос о собственных девушках, но меня это устраивало. - Расскажи, как у вас справляют свадьбы, – попросила я, помолчав. Кили немного оживился, и я испытала облегчение. Теория не навевала печальных мыслей – наоборот, ему было приятно вспомнить свой дом. - Обычно осенью, – с готовностью стал рассказывать он. – В это самое время, под конец года, чтобы новый год супруги начинали уже вместе. Поскольку женщин у нас мало, право выбирать обычно принадлежит им. Мужчина не бывает против, если выбор падает на него. В знак помолвки они обмениваются подарками. Женщина дарит мужчине вышитый пояс или выкованный ею меч или кинжал – смотря какое занятие ей ближе, – а тот преподносит ей украшение, изготовленное своими руками. Это украшение считается для женщины священным, и она носит его всю жизнь. Потом… Кили поерзал и ласково, как-то бессознательно потерся головой о мои колени. - …потом они играют свадьбу, и приглашаются все родственные кланы гномов. С раннего утра до поздней ночи идет пир, на который является сам Король, чтобы благословить молодоженов. За час до полуночи муж и жена удаляются в свой дом, оставив родственников продолжать пиршество, и доверенница… - Кто-кто? – переспросила я. - Доверенница, – повторил Кили. – Обычно это пожилая женщина, напутствующая невесту и состоящая с ней в дальнем родстве. Она выбирается невестой или сама предлагает свои услуги. Позже она принимает роды, помогает ухаживать за первым ребенком и все такое… ну вот, доверенница незаметно следует за ними и запирает двери их опочивальни. Там они остаются на три дня… - На три дня? – изумилась я. Кили кивнул, лукаво наблюдая за мной. - Любовный голод утолить трудно. Задрожал ресницами и тихо добавил: - Если бы мы с тобой поженились, у нас было бы так же. Я вспыхнула и отвела глаза. Кили широко улыбался, наслаждаясь моим смущением. - Перестань, – сказала я, не зная, куда деваться. – Как мы могли бы с тобой пожениться? Я привыкла видеть солнце, зелень… я не смогла бы жить под землей. Лицо Кили светилось тихой, мечтательной улыбкой. - А я бы выстроил тебе дом, – нараспев сказал он, – у самой поверхности земли. Огромный дом с надстройкой, и прорубил бы в ней окна, чтобы ты могла видеть свое солнце. У меня дрогнуло сердце, и я ласково коснулась пальцем его губ. - Наверное, там было бы очень тихо, а я боюсь тишины. Кили снова поймал мою руку и поцеловал в середину ладони. - А я бы выдолбил в скале дорогу для ручья, и его голос не давал бы тебе бояться. Мне не хотелось отнимать руку. Хотелось обнять его, прильнуть всем телом. - Там, наверное, очень темно и мрачно, – сказала я и глубоко вдохнула, потому что в моем голосе зазвучали слезы. – Мне было бы тяжело жить в таком месте. Кили пошевелился и, неохотно оторвав голову от моих колен, медленно сел. Придвинулся вплотную, заглядывая в глаза. Его глаза сияли. - А я бы вставил в стены лучшие самоцветы, переливающиеся и сверкающие всеми красками мира, – горячо прошептал он. – Я бы выложил из них узоры, каких ты никогда не видела, и уставил бы все покои светильниками, чтобы в них было светло, как самым ярким днем. И мы бы гасили их только по ночам… Последние слова он выдохнул мне в самое ухо, и вслед за тем мягко, осторожно захватил губами мои губы, и я наконец-то смогла обвить его шею руками, как и хотела, и мы целовались долго, неторопливо и нежно. Кили научился обнимать очень бережно, и его руки не причиняли боли, хотя для этого ему, должно быть, приходилось порядком сдерживать себя. Его кафтан давно свалился с моих плеч, но я уже не чувствовала холода. Потом откуда-то снизу донесся невнятный крик, и Кили сейчас же отстранился, напряженно прислушался. Ветер донес до нас обрывки слов, и, разобрав их, мы улыбнулись друг другу. Дори призывал Ори, чтобы тот попытался сбить рогаткой несколько шишек. Потом что-то пробурчал басовитый голос Двалина, ему благодушно ответил Балин. И последним раздался спокойный, внушительный голос Торина. И в этот момент сердце мое оборвалось и кануло в какую-то беспредельную ледяную бездну. Осознание пришло мгновенно и обрушилось на меня, как карающий меч. Мы были у Одинокой горы. Мы были у Одинокой горы. Мы были у Одинокой горы. Их путешествие подходило к концу. Кили… Я застонала и, должно быть, побелела, потому что Кили испуганно сжал мои плечи. - Что с тобой, Мэрион? Но я смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова, и в моих глазах плескался, наверное, один только ужас. Кили. Я не хотела уходить. Что ждало дальше? Неужели не суждено было увидеться больше, неужели это был конец? Кили затормошил меня, покрывая поцелуями лицо, шепча что-то нежное и бессмысленное, но холод сковал тело, осознание катастрофы, уже почти свершившейся, затмевало все, все. Вдалеке раздался тихий свист, и я вздрогнула. Фили звал брата. Должно быть, Торин хватился их. Эта мысль промелькнула у нас одновременно, и Кили прижался ко мне теснее. Его сердце бешено колотилось. - Я люблю тебя, – прошептала я. – Кили, я люблю тебя. Ты слышишь? Он не отвечал. Мой страх словно передался и ему. Теперь мы дрожали оба. - Я не хочу уходить. Не хочу уходить, – отчаянно повторяла я, уткнувшись ему в грудь. – Я не хочу уходить от тебя, не хочу, не хочу!.. Но только напрасно тратила слова. Спустя мгновение все закончилось внезапно и резко – мир подернулся дымкой, и в этой дымке утонул закат, утонули горы и леса. Кили не стало рядом, и реальность сдавила меня, словно тисками. Душа моя еще пребывала там, вместе с ним, а глаза мои уже видели совсем другое, и это убивало. Я не удержала его. Он остался там. С каждой минутой в его времени утекали дни. Я беспомощно ударила кулаком в стену. За что мне все это? Но ответа не было. Сколько бы я ни мучилась, все оставалось по-прежнему. Темные стены были глухи и немы.