Боль

Наутро Пхичита не было, не было его и днём. Зато утром заходил Леруа. Он бросил два куска хлеба — Юри не имел права есть. — Иди сюда. — спокойный приказ. Отверженный сполз с кровати, едва не упав, и на локтях дополз до Леруа. Его ждал слабый удар, но боль, заполнявшая тело ещё с прошлого дня, заглушала боль от ударов. Движения быстрые, аккуратные, точные. Снова стоны, но уже привычно — второй раз со всеми привычнее, хотя Юри снова задыхался. Вместо завтрака — сперма, вызвавшая тошноту. Отверженный с трудом сдерживался, но точный удар по животу заставил согнуться, сплёвывая горькую слюну. — Скоро пир будет. Помоетесь, поедите. — странная улыбка не насторожила. — А Пхичит? — И его покормят. Не волнуйся, всем достанется. — альфа рассмеялся, и Юри лишь кивнул. Он отполз, забился в угол. Слёзы текли, выдавая истощение и зашуганную, тихую истерику. Альфа хлопнул дверью — сигнал к спокойствию, спокойному плачу в полную силу. Кацуки долго плакал, шатаясь и дрожа. Усталость, голод, боль — всё сплелось в единый плач. В нём Юри оплакал умершего Вит-чана, проигрыш на соревновании, да и самого себя отверженный оплакивал, будто мёртвого, будто нерождённого. Он мог бы родиться бетой, альфой — родители ведь бета и альфа, мог бы не родиться вовсе — и было бы лучше. Не так страшно. Омеги внесли три таза мутной воды, которая, как показалось отверженному, была грязнее, чем он сам. Юри аккуратно омыл руки и ноги, сумев стереть кровь, отчего стали ярче видны синяки. Одежда облепила мокрое худое тело. Голод притупился, став привычным, но стал острее интерес. В родительском доме пиром называли званные приёмы, на которых Юри обычно прислуживал гостям. Иногда ему перепадало что-то, чаще — после гостей оставалась еда. Но сейчас одежду не выдавали, значит, пир был для отверженных? До вечера отверженный глядел напряжённо в потолок, на стены, даже в маленькое окно под потолком. Потом забылся пустым сном, снова проснувшись под вечер, когда омеги уже вносили тазы с едой. Жареное мясо лежало бесформенными кучами, политыми кровью. Таза было три, кроме них внесли ещё стакан с красноватой водой — Юри понял, что водой. — Жрите! — приказали омеги, поставив все три таза на пол. Они вышли, но тут же зашёл Леруа. — Это ваша любимая еда. Есть ещё сырое мясо, вам понравится. Нравится же? — он схватил Юри за ошейник, подтаскивая к тазу, — Жри, псина! Кацуки аккуратно откусил кусочек. Мясо показалось вкусным — чуть мягче свинины, хорошо прожаренное, приятное даже на запах. Голод напомнил о себе, заставив отверженного есть жадно, давясь, неаккуратно и уродливо. — Свинья, какая свинья! — с удовольствием произносил Леруа. Юри даже не глядел на остальных рабов, которые почему-то ели медленнее, заставляемые ударами омег. — Открой рот! — приказал Леруа, и отверженный послушно раскрыл рот. Туда из огромного графина в него вливали эту воду с привкусом железа и соли, и странной сладости. Когда насыщение пришло, Юри стал оглядываться, замечать что-то жуткое в происходящем: странность мяса, кровь на нём, так знакомую на вкус, да и красная вода на вкус была как кровь. — Ну что, понял? — Леруа откровенно смеялся, но Кацуки покачал головой, испуганно отползая от таза. — Одна собака жрёт другую, хах. Ну что, попрощался с Пхичитом? Юри содрогнулся; его мгновенно затошнило и затрясло. Леруа пнул его, рассмеявшись, и, хотя голос его был высоким, в смехе он становился на порядок ниже. — Тупой скот… Что ж, тебе теперь это нравится. Псы любят жрать друг друга. Оставьте ему таз, может, решит вернуть своего друга? Кацуки действительно склонился над тазом, ощущая, что секунда — и рвота вместе со слезами наполнит ёмкость. Последние силы вышли вместе со рвотой. Юри упал на пол, съёжился, заснул беспокойным сном. Как только наступило утро, отверженного подняли ровно так же, как и остальных — пинком под рёбра. — Ну что, псина, иди полы мыть. Отверженный лишь кивнул, двинулся на работу. Дела по хозяйству были настолько привычны, что делались почти автоматически. Теперь Юри делал всё, чтобы не абстрагироваться от происходящего, существовать только в реальности. Каждое движение, каждый шаг — всё обдуманно. — У меня скоро собрание, мой быстрее. Тебя не должно быть видно. — Как скажете, Господин. Умение быть незаметным точно так же входило в краткий список талантов отверженного. Он умел существовать в тени, становиться той самой тенью, едва ли не сливаться со стенами. Долгие годы это умение оттачивалось, и теперь Юри решил его применить. Не то чтобы побег хоть что-то бы решил. Пхичита он бы не оживил, родители бы не стали любить своего сына, а Вит-чан не был бы рядом. Но существовать больше в этом доме не хотелось, поэтому появилось болезненное стремление к свободе. Тем более, что шанс выпадал отличный: отвлечённый Леруа проводил гостей в специальную залу, омеги охраняли их, а Юри в это время мог прошмыгнуть на улицу. Кто бы знал, что омеги стояли и на улице, и у порога, и у ворот. Кто бы знал, что поймают Кацуки быстрее даже, чем он успеет отбросить грязную тряпку. Кто бы знал, насколько молниеносно отреагирует Леруа.