Боль

Смазка запачкала сиденье, заставив Юри испуганно вздрогнуть. Он принялся оттирать пятно своей футболкой, пытаясь стереть с себя любые следы. — Простите, Господин, простите, простите… — Ты даже смерти не заслуживаешь. — сквозь зубы прошипел альфа, отъезжая на обочину и останавливая машину. За это время отверженный сумел избавиться от пятна, но тело, ослабевшее от долгого сдерживания вряд ли бы продержалось долго. — На снег. — приказал Виктор, и Юри вышел из машины, вставая на колени едва ли не в сугроб. Холод сразу охватил худое тело; Кацуки клонило в сон. Альфа пнул его несколько раз, настолько точно, что отверженный не терял сознание от боли, не истекал кровью, но ощущал силу удара. Юри даже руки не подставил, тупо глядя то в снег, то в небо, то на Виктора. — Пожалуйста, Господин. — тише скрипа снега от шагов, — Прошу, Господин… Не слышно. Беззвучные удары по беззвучному телу посреди зимы. И тело замирает, не дёргается. — Мам… Мам, пожалуйста, я не смогу встать, Госпожа, прошу, пожалуйста. — Юри захныкал, попытавшись отползти. Удары прекратились, но Кацуки продолжил тихо стонать и шептать. Он поднялся на четвереньки, не открывая глаз, подполз к чужим ногам, свернулся, подставляя спину под удары. — Поднимайся. — Виктор с отвращением потянул отверженного за ошейник, заставляя подняться на ноги, — Я не твоя мать. Юри почти не слышал его, но встал на дрожащие ноги, едва не падая, двинулся к машине. Аккуратно расстелил футболку, садясь на неё. Альфа захлопнул двери, и путь продолжился. Кацуки быстро успокоился, хотя тело его дрожало, но видения ушли. — Ещё раз начнёшь так хныкать — выкину к херам собачьим. — предупредил Виктор. — Простите, Господин. Я увидел мать, простите. Она била так же точно, и я не видел вас… Простите, Виктор. Я виноват. — Тебя даже мать била. — альфа усмехнулся. — Да, она воспитывала меня. Она была добра ко мне… — голос становился слабее, — Она помогала понять, кто я и что должен делать. — Юри закашлялся, прикрыл глаза, — И когда ломала рёбра, и руки, Госпожа заботилась обо мне. Во время течек я всегда получал особую работу. — Какую? — Я отсасывал альфам, им нравился мой запах… Госпожа приказывала делать это, я отдавал ей деньги. Иногда меня били альфы… — бормотание стало совсем неслышным. Виктор невольно прислушался к рассказу, морщась. -…Госпожа убила его, — звук голоса нарастал, — друга, у меня не было друзей, и он тоже… Я кормил его, я лечил его. Я никогда не хотел умереть, когда он был, я боялся умереть, он бы тоже, а теперь — не страшно. — Ты о ком? — Простите, Господин, простите. Это мой пёс. Если я перестану говорить, я усну, упаду. Простите, я буду тише, простите. — Юри задыхался. — Умеешь заботиться о собаках? — Да, да, я всё умею. И лечить, и помогать, и всё, Господин, я многое могу. Простите меня. — Будешь заботиться о моей собаке. Беты не справляются, а ты, может, поладишь с Маккачином. Юри тихо кивнул, умолкая. Он забылся тревожным сном, сквозь который слышал голос Виктора, тихую музыку. — Приехали. — объявил альфа, заставив отверженного раскрыть глаза, — Выходи. Вместе дошли до ворот, зашли в особняк, столь огромный, что Юри не хватило бы часа, чтобы просто обойти его по периметру со всеми пристройками и рабочими зонами. — Жить будешь в подвале. Сейчас отведу тебя в гостевой душ, и ты там моешься первый и последний раз. Для таких, как ты — во дворе Лужа, бассейн. Потом спустимся в подвал, поешь еду отверженных. После расскажу про обязанности. Всё. В душе всё обмотай плёнкой — не дай бог что заляпаешь. Одежду тебе принесут омеги. Иди. Юри послушно зашёл в душевую, не заметив, как поднялся на второй этаж, повернул налево, прошёл по коридору. Перемещения — как в тумане, сквозь дым. В душевой обмотал всё старательно пищевой плёнкой, даже забытую кем-то бритву. Впервые за долгое время Кацуки смог увидеть себя в зеркале, но ужаса или отвращения не испытал. Тело — обыкновенное для отверженного, как и всё, что с ним происходило, не удивительно. Вода смыла запёкшуюся кровь и сперму, а с коротких волос едва ли не стекала грязь. Вымылся отверженный быстро, и, надев чёрную одежду, пригладив волосы, вышел из ванной. Молчаливый омега увёл Юри в подвал, где располагалась кухня, видимо, для отверженных и омег. Стакан воды и ломоть хлеба, но это — уже еда. Вместе с обедом выдали блокаторы — маленькие розовые таблеточки. Кацуки осматривал помещения. Коридор, по которому шли с омегой, поражал своим простором и открытостью: стрельчатые арки, огромные окна, высокие белёные потолки. Даже в подвале-кухне потолки высокие, но не приглушённый ничем электрический свет и отсутствие окон нагнетало до болезненности. Разительное отличие подвала и жилых этажей не удивляло, но восхищало. На втором этаже хотелось гулять, заглядывать в комнаты, а в подвале хотелось лишь уснуть навсегда, спрятаться от света ламп. — К Господину. — коротко объяснил омега, уводя отверженного снова наверх. Четвёртый этаж был полупустым, но роскошь иногда, как будто смеясь, проглядывала сквозь показную аскетичность. У больших окон виднелись балкончики с аккуратными балюстрадами, в небольших закутках заметны были шкафы с книгами или кушетки, в некоторых особенно сложно спроектированных участках образовывались едва ли не целые беседки. Комната Виктора располагалась как раз в таком закутке. Массивные двери, колотушка на дверной ручке, рядом — полудремлющий в кушетке омега. Сопровождающий Юри постучал в двери и, услышав звук шагов, поспешно удалился. Кацуки опустился на колени, следуя обычаю, поклонился. — Вставай и иди сюда. — альфа был лишь в халате, — Маккачин пока спит. Можешь лечь рядом на пол. Вечером погуляешь с ним. Потом омега проводит тебя на чердак. Вопросы? Отверженный покачал головой, проходя в комнату Виктора. Шёл аккуратно — всё вокруг буквально дороже него. Маккачин, огромный пудель, лежал на широком кресле, и Юри послушно лёг на пол. Свернулся привычно, подложил руку под голову, закрыл глаза. Спать хотелось всегда, сколько Юри себя помнил, поэтому и спать он мог везде. Но спал всегда чутко. Поэтому услышал пробуждение пса, сам проснулся и поднялся на ноги. Повёл собаку на вечернюю прогулку как был — босой и в тонкой одежде. Во внутренний двор впустили почти без вопросов, а до него — довели. Кацуки старательно пытался запомнить план дома, хотя и подозревал, что понадобятся ему комнаты три. Двор делился на аккуратные зоны. Вдали от окон — рабочая, там и Лужа для отверженных, и неказистый сарай, и «удобства» для омег. Чем ближе к окнам, тем больше деревьев, тропинок, изящных статуй. Маленькая летняя дача — тоже в зоне видимости. Маккачин бегал по тропинкам, взметая охапки снега лапами. Юри улыбнулся, перепрыгивая с ноги на ногу, чтобы согреться. От холода в сон клонило сильнее, приходилось разминаться, дёргаться, бегать вместе с собакой. Однако и сил перестало хватать — всё-таки почти голодание едва не две недели. Отверженный, уставший, стряхнул рукой снег со скамейки, сел на неё. Закрыл слезящиеся на холоде глаза. Почти уснул. Из состояния полусна-полуобморока вывел Маккачин, залаявший и прыгнувший на Юри. Кацуки от испуга подскочил, но едва не упал — ног он почти не чувствовал, как и рук. Медленно двинулся к воротам, чтобы зайти внутрь. Тело от холода одеревенело — одежда не спасла совершенно, но, к счастью, пёс действительно достаточно громкий. Умереть на лавочке от обморожения — глупо и смешно, и как-то совершенно плохо даже для отверженного. — Всё? — Юри стоял у дверей комнаты альфы, рядом с ним сидел пёс, — Погуляли? — Да, Господин. — Больше часа. Что ж, мальчик, ты нагулялся? — Виктор присел на корточки, гладя пса, обнимая его, — Молодец, молодец, хороший мальчик. Кушать хочешь? Конечно, покушай. Твой раб тебя отведёт. — он ещё раз обнял Маккачина, прижимая к себе. — Омега проведёт тебя. Маккачин должен хорошо поесть. — Да, Господин. Для Маккачина работал отдельный человек, личный повар, готовивший, видимо, по особым рецептам. — Все витамины, всё необходимое. — повар улыбнулась, Юри залюбовался, — И вкусно, хоть бетам подавай. Кацуки кивнул, с голодом глядя на порцию собаки. Там было и мясо, и каша с какой-то зеленью. Отверженный точно не знал, не догадывался, что лежит в тарелке — его рацион был намного беднее. Бета забрала пустую тарелку у пса, ещё раз улыбнулась, попрощалась. Юри кивнул ей, вернулся обратно в кабинет. Омега у дверей передал следующее направление — ванная. Тоже отдельная, личная для собаки. Кацуки вымыл Маккачина со всей тщательностью, на какую только мог быть способен. Вытер мокрую шерсть, лапы, морду — для всего отдельное полотенце. — Теперь спатеньки, — Виктор снова гладил пса, обнимал его, и отверженный не понимал, откуда может быть столько любви, — Ты набегался, покушал, ты у меня молодец. Пойдём. А ты, — это уже к Юри, поэтому голос холодный, — в сарай. Видел, во дворе старое помещение. Там есть место, в подвале пока нет. Свободен. — альфа небрежно махнул ему рукой, приказывая уйти. Кацуки кивнул, поклонился. Двери перед ним захлопнулись. Выяснилось, что сарай не отапливался, и единственное, чего было много — грязи. Иногда грязь приобретала форму крысы или таракана, нагло перемещаясь прямо через центр постройки, не замечая отверженного, а иногда и пробегая через него. Конечно, Кацуки не мог утверждать, что это действительно крыса или таракан — в темноте не было видно, что происходит в этом маленьком сарае. Юри свернулся клубком, закрыв лицо руками, прикрывая также уши и немного — голову. Всё остальное будто бы было не жалко. Подумав, отверженный аккуратно снял выданную форму и положил на неё голову, решив, что лучше её замарать, но сберечь, чем замарать, но дать крысам на съедение. Уснул, дрожа от холода. Проснулся от резко наступившего тепла. Кто-то внёс его в дом, и теперь Юри, закрывший глаза в старом сарае, открыл их в особняке, замечая, что лежит безвольно на руках омеги-сопровождающего. Они почти подходили к дверям комнаты альфы. — Не шевелись. — буркнул омега, и Кацуки ему подчинился. Виктор открыл двери, посмотрел равнодушно. — Господин, он замёрз в сарае, поэтому пришлось его принести к вам. На удары не реагировал, на звуки тоже. Убить его? — Оставь. Юри уронили прямо на пол, омега аккуратно отшагнул от тела. Виктор брезгливо осмотрел его, пнув в область рёбер. Отверженный тихо заскулил, пятясь и пытаясь закрыться руками. — Ползи внутрь. В маленькой комнатке, рядом с кабинетом, избивали долго. Альфа целился каждый раз, и каждый раз было всё больнее и больнее, но сознание потерять отверженный не мог. Единственное, что он мог сделать — тихо скулить, но вряд ли Виктору было не всё равно. Ноги — руки — живот. Не по голове, не по позвоночнику. Юри рывком отполз к стене, попытался даже подняться на колени. Оттолкнул ногу альфы, защищаясь совершенно. — Прошу, Господин… Виктор… Альфа замер, будто даже очнулся от долгого сна. — Ты живой ещё? — Господин, я жил и в худших условиях. — отверженный даже улыбнулся. Виктор отошёл от него, пристально рассматривая. — Если сможешь встать, то разрешу спать на диване. Юри и не пытался; спать ли на диване или снова в сарае — какая разница. — Вставай! Поднялся на ноги, дрожа, конечно, опираясь на стену, но исполнил приказ. — Я разрешаю тебе ночевать здесь. — спокойно сообщил альфа. Юри не ответил ему, сползая по стене вниз, ложась аккуратно на пол и засыпая. Он даже не услышал, как Виктор приказал перебинтовать тело, не почувствовал ничего. Глубокий сон, уже совершенно не чуткий, полный образов и кошмаров, захватил его.