Боль

Маленький чердак с маленьким окном под самым потолком. Маленький Юри, взъерошенный, испуганный — на коленях перед большими людьми. Перед настоящими людьми — матерью и отцом. И мать смеётся, и мать пританцовывает, и мать прекрасна? И мать прекрасна, как прекрасны её энергичные, экспрессивные движения, как прекрасно ярко-красное платье на её теле, как прекрасны её чёрные волосы. Кацуки-младший смотрит на неё, не отводя взгляда. Потом, вобрав в себя всё, что только можно бы было, Юри оглядывает отца. Строгий, но не рядом с женой, резкий, но совершенно не с Хироко, рядом с ней он весел и добр. — Госпожа, можно мне воды? — В углу комнаты. — она кривит рот, щурит глаза и хмурит брови, но это не уродует лицо. В углу комнаты — зелёная стеклянная бутылка с водой, рядом — кусок чёрствого хлеба. Вечное питание отверженного делает Юри больным и чахлым. Он много работает, но часто тело сдаётся. Теперь — выходные, которые отверженный проведёт запертым в комнате, потому что родители уезжают в новый-медовый-месяц. Маленький Юри не совсем понимает, что это, но, думая о мёде, улыбается. Кацуки-младшего запирают в комнате, Мари отдают ключ. «Хочешь — корми, не хочешь — не корми, у него есть хлеб» — как напутствие. Кацуки-младший порывается обнять уходящую мать, ползёт к ней, обдирая колени. Отчего-то дорога становится бесконечной, и мать всё удаляется. — Мама! Крик не слышно, но Юри ощущает удар. Начинает хныкать, тихо, но нудно. Ещё удары, плач перерастает в истерику. — Мама, пожалуйста! Мама, прошу, мама, не нужно, мам, я люблю вас, пожалуйста! Я ненавижу вас, я умру, мама! — закричал Юри во сне. Открыл глаза в спальне, на мягком диване, укрытый мягким одеялом, перевязанный бинтами. Рядом — маленький стол, освещаемый лампой, и свет от неё мягкий. Всё вокруг — мягкое и кажется раем. В двери этого рая зашёл сонный бог в халате, сказал спокойно: — Ты чего, Юри? Рай спустился на землю, бог стал Виктором. — Простите, Господин. Дурной сон, простите, простите. — Успокоительное на столе. Спи давай, на завтра много дел. — Спасибо, Господин. — Виктор, Юри. Меня зовут Виктор Никифоров. Мне так проще. — он улыбнулся, протёр глаза, и аккуратно вышел из спальни, закрывая дверь. Кацуки, подчиняясь несказанному приказу, аккуратно встал на ноги, дошёл до стола, выпил успокоительное. Всё вокруг такое хорошее, что ненастоящее. Кацуки ущипнул себя, почувствовал боль, попробовал читать — и буквы легко сложились в слова, и мир вокруг не плыл. Значит, галлюцинация, а не сон. Но за соседней дверью ворочался Виктор Никифоров, кутался в одеяло и совершенно по-настоящему засыпал, посапывая и обнимая Маккачина.