Боль

— Сословие? — Отверженный. Омеги усмехнулись. Один немедленно ушёл раскалять печать, второй же усадил Юри на стул, привязав крепко. Заставил открыть рот, засунул в него грязный кляп. Отверженный не возражал, сидя тихо и совершенно не дёргаясь, не издавая ни звука, послушно замерев и подставив лоб. Калёное железо кусало кожу, боль откликнулась будто во всём теле; Кацуки начал терять сознание, закрывая глаза. Он помнил ещё, что должен вернуться к Виктору, но уже закрывал глаза. Когда отверженного отвязали, он уже потерял сознание. Омеги перекинули его через плечо, принесли в чердак, бросив на свободное место. Другие отверженные осматривали нового раба, пока тот медленно приходил в сознание. Они трогали клеймо, дёргали за волосы, кусали. Юри открыл глаза, но на это внимания не обратили. С десяток рук скользили по телу. Требовательно щипали, нажимали на синяки и приводили тело в движение или в подобие движения. Подняли руку — опустили, зажали нос, заставив хватать воздух ртом, засмеялись по-собачьи, развели ноги. Кацуки закричал, но голос пропал от бессилия, поэтому отверженный лишь раскрывал-закрывал рот под общий смех. Кто-то начал его насиловать, будто было лишь тело. Раскрыли рот. Юри пытался отойти от происходящего, но держали и за руки, и за ноги. Мир темнел, но не меркнул. В памяти отпечатывались искажённые гримасами удовольствия, похоти и желания лица. Под электрическими лампами тело извивалось, поддаваясь другим телам за невозможностью прекратить это. Кацуки хныкал и стонал от всеобъемлющей боли. Чужие руки рвали его бинты, рвали его тело, оставляя огромные отметины. Отверженный не знал, сколько это происходило. Не понимал, почему кончилось — душа ли покинула тело? Зверей разогнали по клеткам кричащие охранники. Омеги отпугнули отверженных, и Юри подполз к их ногам, будто пёс, прося защиты. Его подняли на руки с заметным отвращением и аккуратностью, и снова куда-то унесли. И снова туман становился плотнее, смежался, создавая черноту, из которой вот-вот выскакивали образы подвального зверья. Мелькал электрический свет. Отверженный пропадал в забытье. — Юри, блять! — голос знакомый, но через как бы вату. И ругательство знакомое, громкое, сильное. Кацуки прислонился к незнакомому телу знакомого человека, закрывая глаза. Знакомый туман заполнял собою время, скрывая часы и дни. Очнулся Юри снова на диване и снова в бинтах. Рядом с ним сидел охранник Виктора, державший руку на его пульсе. — Расслабься, я врач. Бета? Кацуки попытался приглядеться внимательнее, но картинка пропадала иначе совсем. Он даже не стал пытаться двигаться. Попытался оглядеться, заметил силуэт где-то за другим, более отчётливым силуэтом. Рабочий стол. Его Юри различил довольно легко, да. Силуэт за ним — предположительно, Никифоров, но быть уверенным сложно. Вообще, всё сложно, даже глаза открытыми держать. — Очнулся, Господин. — Пусть еды ему принесут. Ну, хоть живой. Еды принесли довольно быстро, Кацуки даже не уснул. Его кормили с ложки каким-то супом, вливали воды с чем-то в ней. Объяснили, что таблетки. Отверженный глотал послушно, радуясь, что может выполнять хотя бы эти простые действия. Закрыл глаза. Уснул. По ощущениям забытья, разрезаемого бытиём, Юри жил так неделю. По словам доктора — две. За всё это время отверженный замечал только некоторые новые образы медицинского оборудования, но не всматривался, потому как если бы и различил очертания, то не понял бы, что и для чего. Когда состояние стабилизировалось, образ-силуэт Виктора переместился намного ближе, так, чтобы Юри сумел рассмотреть альфу. Альфа сидел прямо на диване, где отверженный лежал, свернувшись. — Думал, помрёшь. — Я тоже. — Тебя долго не было, я начал подозревать, что тебя могли бросить к остальным отверженным. По распорядку должны были отнести туда, так что и решили искать на цокольном. Нашли быстро — отверженные собираются в кучу над потенциальной добычей, инстинкты какие-то стервятнические. Нелюди же, девианты и конформисты, стайные существа. Тебя принесли ко мне, передали, как газету, из рук в руки, ты что-то пробурчал, то ли простонал, то ли прохныкал, и сознание потерял. Мы уж думали — всё, финита ля комедия, а ты живой. Выносливый. — Спасибо вам. — Родичам своим спасибо скажи. Больше тебя к тебе подобным пускать нельзя. Умрёшь, и ни рожек, ни ножек не останется. Юри кивнул, чуть подвинувшись к Никифорову. Тот не отшатнулся, протянул руку к волосам отверженного и взъерошил их, улыбнувшись. — Спасибо, Господин. — Приходи пока в себя. Надо что-то? Отверженный попросил бумагу и ручку, и, совсем тихо, шёпотом, попросил обняться. Виктор похлопал его по плечу, передал вещи, и снова двинулся за стол.