Боль

Полдень. Зима. Виктор сидит за столом. За всё это время он даже не очень разрешает мне вставать. У меня сломаны ноги. Наверное. Я привык. Виктор красивый. Аккуратный эскиз женского лица. Мягкие, плавные линии, округлые черты, осторожность в выражении эмоции — всего лишь полуулыбка и прикрытые глаза. Тени схематичные У него один и тот же режим. Он встаёт утром, завтракает, много работает, потом уходит в свой спортивный зал. У него красивое тело. Моё тело совсем не такое. Я часто смотрю на Виктора, он не замечает. Я жду, когда он решит изнасиловать или убить, или избить меня, я не верю ему. Меня не обманет его красота. Он добр ко мне. Мои родители были добры ко мне по-другому, их доброта делала больно. Я всегда готов ко всему. Я не знаю, какой сегодня день или час. Я даже не знаю, как я выгляжу, как выглядит моё тело. Я хочу снова работать. Я люблю работать. Волнообразные линии завершали запись, свиваясь в узоры. Когда я закрываю глаза, я вижу их лица, вижу их скорченные пальцы, вижу уродливые гримасы, я вижу их тела и желания, такие сильные, что могут стереть человека. У них раскрытые рты и большие глаза. В глазах нет зрачков. Тело очень боится прикосновений, я не знаю, когда прикасается Виктор, я терплю, но других я боюсь, но я хочу, чтобы меня защитили, я видел это. Мой отец защищал мою маму, и она всегда готова была защитить его, они так любили друг друга, они были так добры и ко мне. Виктор поощряет моё безделье. Моё безделье — мои бесполезные мысли, я хожу по кругу, а в центре моё тело, раздираемое демонами, раздираемое такими же как и я. Они слишком ко мне добры, они полюбили меня, я не вернусь к ним. Наверное они не чувствуют, я бы хотел не чувствовать, не чувствовать, не чувствовать. Когда я рисую, я чувствую. Рваные линии, прямые или угловатые, разрозненные и переломанные. Некоторые шли по кругу, будто нимбом вокруг портретов людей. Тринадцать портретов, каждый наслаивается на другой. Силуэты смазаны и контуры от этого неровные. Сходство с изображаемым человеком не улавливается, люди будто двигаются, и оттого фантасмагоричность образов лишь усиливается. Страх, отвращение, злоба — Юри прорисовал всё, нервными и броскими чертами. Писал он поверх рисунков Страшно, страшно, страшно. Моё тело дрожит, когда я вспоминаю это, но моё тело — это не я, я — зверь в его клетке, и я смотрю на неё каждый день. Моё тело поломанное, его ржавые решётки погнуты, мои ноги сломаны, я чувствую боль этой клетки, а она чувствует мой страх, мы навсегда связаны. Я не хочу, не хочу, не думаю, не думаю, нет, нет, нет. «Нет» наслаивались друг на друга, превращаясь в единую вязь на странице дневника Утро. Зима Виктор улыбается мне. Омега улыбается мне. Я улыбнулся себе сегодня, когда смотрел в маленькое зеркало, и и это не я. Когда мои ноги смогут ходить? Плавные линии и портреты перечёркнуты зигзагами, множество линий не связаны друг с другом. Движения будто бы отрывистые и случайные, но и у зачёркиваний есть особый ритм. Две длинных линии — две короткие — две длинные, и так по кругу. Поверх, почти нечитаемо, надпись большими буквами, шириной в целый лист: Сегодня кончится? Частые линии вокруг вместо ответа. Юри рисовал старательно, не быстро, хотя наброски были как бы динамичными. Он долго вымерял нужные черты, очень тонко проводя построение. Часто он повторял чужие рисунки, когда жил у родителей, а теперь, вспоминая то время, повторял повторы. Условность этих повторов умножалась, и вряд ли кто узнал бы в портрете злобно хмурящейся женщины мать Кацуки. Да и она сама бы не поверила: крючковатый нос, волосы, собранные в пучок и проступающие высокие скулы были ей несвойственны. То же происходило и с другими портретами: на них будто бы накладывались увиденные гримасы отверженных, и оттого все были схожи своей худобой и злобой. Зима. Третья ночь в сознании. Омега сказал, что я лежу уже неделю. Завтра нужно встать на ноги. Я обязательно встану. Я сильный. Выносливый. Я умею работать. Мне уже почти не страшно, я под защитой Виктора, только он может быть добрым ко мне. Он много хмурится в последние два дня. Больше, чем раньше. Несмотря на его улыбку, я вижу злобу. Слышу. Я много слышу. Я привык слушать. Впервые Юри рисовал не человека. Много глаз, носов, ушей на безликой жиже. Существо не ужасало своей противоестественностью, скорее вызывало жалость. Настолько метафизическое, оно скорее могло вызвать некий странный отклик, а не страх. Маленькая подпись: Это я Записи завершал огромный крест на оставшуюся часть листа — чуть меньше листа