Боль

С каждым днём холодало. Отверженным потихоньку выдавали тёплую одежду, омеги и беты кутались в пуховики. По ночам выли вьюги, заметая дорожки, статуи, деревья. Отверженные и омеги расчищали участок, хотя Никифоров почти не выходил на улицу. Если же выходил — тут же садился в машину, уезжая куда-то за линию горизонта, так, что Юри оставалось лишь смотреть на сугробы, в которых весело игрался Маккачин. Пёс зарывался чуть не полностью в снег, валялся в нём, протаптывал свои дороги в белых полотнах, не сметённых ещё омегами. Кацуки продолжал жить у альфы, в отдельной комнате. Туда редко кто заходил, даже сам отверженный чаще проводил время с Маккачином, чем находился у себя. Из вещей в комнате был лишь летний и зимний костюмы, стакан с водой, маленький стол и матрац у стены. На столе — дневник, в дневнике — письма и мысли, и ручка вместо закладки. Минимум вещей позволял Юри чаще убираться в комнате и мыть пол. Мусора не копилось, вещи всегда лежали аккуратно. — Ты восстановился? Виктор впервые заговорил с отверженным после выздоровления Кацуки. Юри быстро встал на ноги — буквально через неделю, отрешённо иногда замечая боль в ногах. Зато тело успело отдохнуть. Никифоров в этот день был как-то особенно зол и рассеян. Он путался и терялся в документах, кричал на бет и омег, не отвлекался, однако, от работы совершенно, и так и сидел за столом, разгневанный и хмурый. — Да, Господин. Маккачин ещё спал, сопя и ворочаясь. Юри сидел рядом с ним на полу, делая заметки в дневнике. Пытался нарисовать пса — не вышло, Маккачин заворочался, скуля. Поэтому Кацуки водил ритмичные и плавные волнистые линии размером с целый лист. Лицо отверженного было спокойно и задумчиво, и оттого линии иногда свивались в клубки или прерывались, переплетались или наслаивались. Виктор заглянул в дневник через плечо отверженного, потом поднял раба за локоть. Юри отложил записи в едином движении, легко поднялся на ноги, тут же склонившись, будто механически. записи он отопнул под диван, на котором спал Макачин, не выразив никаких эмоций при том. — Пойдём со мной. — спокойный приказ, — Возьми с собой блокнот. Мне нужен отчёт. Отверженный ещё раз кивнул, отметив время сразу же — ровно полдень, записал. Чуть помедлив, прошли в известную комнату — там Юри избивали буквально чуть больше недели назад. Альфа приказал отметить все чувства, записать мысли и зарисовать всё, вплоть до незначительных оттенков чувств и положения тела в этой комнате. Торопливые заметки заполнили страницы. Не то чтобы среди чувств первое место занял страх или какие-то совершенно неприятные чувства, скорее ожидание. Отверженный записал — «будто корова на скотобойне, крайняя в очереди», и каждое движение становилось как бы продвижением в этой очереди. Первый удар тоже под запись. Виктор бил размашисто, но точно, попадая в самые травмированные участки тела: рёбра, ноги, живот. Юри записал и это, схематично обрисовав человека, лежащего на полу, и изо рта его вытекают черные полосы. «Боль» — подписал в самом низу. Следующие удары оказывались удивительно ритмичными и всё ещё точными, попадающими даже в хрупкие суставы. Никифоров работал как механизм, поэтому Кацуки рисовал машину, не человека. Огромная, полная шестерёнок, машина удивляла своей уродливостью. Двухслойная, нижний слой — кушетка, верхний — огромная гусеница. К гусенице прикреплены стальные сапоги, шары и лезвия, падающие, по предположениям, на лежащего на кушетке раба. Неотвратимость происходящего очаровывала смотревшего на чертёж Виктора, и он, увлечённый, увеличивал ритм ударов. Юри выронил ручку, написав с десяток коротких «больно», сжался, защищаясь. Захныкал. Тоненько, будто зверь, завыл, отползая к стене, выставляя руки. Удары со всех сторон. Рёбра. Колени. Спина. Живот. Рёбра. Движения цикличны. — Юри? За ударами уже не видно ни тела, ни живого существа вообще, только некоторые очертания вроде всклокоченных волос и кожи, с проступающими под ней костями. Безликое месиво стонало под ногами Виктора, извивалось, билось, как живое. Никифоров пригвоздил существо к полу, наступив ему на шею, заставляя замолчать. — Юри? Пригляделся. В карих глазах отразился он сам, высокий, невозмутимый, нависающий над месивом как что-то совершенное. Убрал ногу — как с распятия снял, и месиво поползло, и руки с ногами — всего лишь лапы или недоразвитые крылья, а спина, округлённая в неловком движении, обнажалась, и шерсть становилась волосами. Синяки и раны обрисовали силуэт, и тело стало телом, и снова упало. Оно не отозвалось на крики и оклики, потеряло имя. Телу бросили дневник и ручку, и таблетки. — Юри? Никакого движения.