Боль

Комната была заперта на неделю. Трижды в день заходил один и тот же омега, приносивший таблетки и еду. Омега накладывал и менял повязки, терпеливо слушая тихие стоны отверженного. В конце недели он забрал блокнот, в котором Юри ещё делал какие-то пометки, оставляя отверженного в совершенной изоляции. Кацуки ползал по полу, пытался подняться, но тело не совсем ещё окрепло, будто из бесформенной массы не вылепилось ещё полноценного человека. Слабые руки перетаскивали хилое существо, словно крылья, но тело не отрывалось от плоскости, не летело, только ползло. Кожа стиралась об пол, на ладонях появились мозоли. Так формировался новый силуэт, раз за разом разрушаемый. Впервые Виктор зашёл в комнату, всё такой же величественный и холодный, бросил блокнот и ручку на пол, прямо перед Юри. Не спросил, сможет ли отверженный писать, просто долго глядел, ничего не говоря. Кацуки привстал на локтях, неудобно взял в руки ручку, неправильно — нужные пальцы болели. Поэтому держал кулаком, как ребёнок. Альфа поставил зеркало, заставил Юри смотреть в него и писать, и рисовать. Отверженный нарисовал горизонтальную прямую линию. Зачеркнул. Нарисовал круг. Зачеркнул. Квадрат. Зачеркнул. Треугольник. Зачеркнул. Написал «я». Перечеркнул много раз, приписал «Формируюсь». Отбросил от боли дневник, упал, свернулся клубком, как мог. Выставил руки, закрыл глаза. — Как ты? — первое, что произнёс Виктор, рассматривая страницы журнала. — Больно, Господин. Скажите, в чём моя ошибка? За что мне больно? — Ни за что, Юри. Мне хочется видеть твой особенный мир, твою боль, то, как ты осознаёшь себя. Ты не умеешь говорить, так же, как и все отверженные, ты не человек в полном смысле этого слова, но ты можешь показать твой мир. Я изучаю таких как ты через тебя. Отверженный кивнул, отползая ещё дальше от Никифорова. — Ты всего лишь передатчик. Не переоценивай себя. — Да, Господин. — Можешь подняться? — Нет, Господин. Мои ноги… Я не знаю, что с ними, я почти их не чувствую, они дрожат и болят, если я пытаюсь подняться. Простите меня, я нарушаю ваш эксперимент, но тело непослушно, оно будто пересоздаётся. Оно виновато. Я стараюсь развить его, я ползаю по комнате, я поднимаюсь на руки и даже чуть выше. Иногда я даже вижу окно, Господин. Простите. Виктор ничего не ответил, поднимаясь. Он даже не взглянул на отверженного, осматриваясь. Подошёл-таки к Юри, отчего Кацуки сгруппировался испуганно, руками прикрывая голову. Альфа поднял его на руки и поднёс к небольшому окошку. Стекло покрылось инеем, и отверженный видел лишь узоры и мутные будто бы рисунки. Виктор держал его, глядя в это же самое окно, потом оглядывая Юри, его тело, неловкое и слабое. — Прости. Вчера было видно намного больше. — в голосе ощущалось сочувствие, настоящее и человеческое. — Вчера я видел четыре стены, Господин, и белёный потолок, и всегда — пол. И черноту, я вижу черноту даже если не закрываю глаза, я вижу тени, чёрные и большие. — взгляд отверженного затуманился. Виктор уложил его на пол, сел рядом, слушая. — Тени приходят, они меня ищут, они делают моё тело моим, перемалывают его и лепят из меня что-то. Я чувствую их касания, их холодную кожу, я знаю — они вокруг меня, они поднимают меня, а потом уходят и прячутся в зрачки настоящих людей. Среди них и моя тень. — Юри замолчал, падая в забытье. Никифоров тихо поднялся, провёл по волосам отверженного, убирая их аккуратно, потом по руке и шее. Неловкое тело отверженного поддавалось этим прикосновениям, но как-то робко. Кацуки приоткрыл глаза, глянул на альфу, не веря будто. Протянул руку к чужой руке, зажмурился, коснулся, всё так же не понимая. Виктор не отшатнулся и не убрал руку, и Юри, прижавшись к нему, заплакал тихонько. — Ты чего? — Страшно. Альфа провёл рукой по спине отверженного, снова — по волосам. Существо плакало на его коленях, закрывая руками лицо. Когда слеза упала на брюки Виктора, отверженный, испугавшись, отшатнулся, продолжая плакать, и упал, подставляя спину. Удара не последовало, и Никифоров продолжал спокойно сидеть, даже чуть придвинувшись. — Юри. — Простите, Господин. — на удивление чётко, — Я виноват. Альфа проводил пальцами по телу Кацуки, ощупывая его. — Твоя кожа почти как моя. Твоё лицо человеческое. Твои слёзы чисты, как и мои слёзы. Твои волосы не похожи на шерсть. Твоё тело похоже на моё. — Виктор снова поднял Юри на руки, поднося его к зеркалу и становясь рядом. — Я — не человек, Господин. Мы просто похожи. Как я и моя тень в дальнем углу. — слова были почти не слышны сквозь слёзы. — Просто похожи, да. Я прикажу выдавать тебе успокоительное. Спи, Юри. Кацуки послушно заснул, и Виктор, дождавшись этого, тихо вышел из комнаты. Огляделся. Не вспомнил про ручку или блокнот.