Боль

Юри стоял у окна, глядел в пустое небо через белёсую муть стекла. Там падал извековечный снег, и Кацуки даже представить не мог этот мир без снега, без сугробов, без постоянного холода. Тело его мёрзло, даже в помещениях по коже пробегали мурашки, заставляя изредка вздрагивать. Слабый пух и короткие тонкие волосы, покрывавшие его тело, совершенно не спасали, как не спасала никакая одежда. Худой и замёрзший, он, будто иссушенное дерево, стоял, чёрный от света из окна, чужеродно живой и кривой, корявый для этой комнаты. Юри закрывал глаза. Перед глазами — пальцы Виктора, перед глазами свора голодных псов, перед глазами белое море, на котором синяя безликая фигура. Черным-черно. В ушах звон, как от выстрела, как от звонкого крика. Запахов не было, или, быть может, Кацуки к ним привык. Не было и записей — пора чёрно-белого безмолвия и тишины. Тишина представлялась аскетично чистой, почти святой и великой. Юри слышал её только после черноты или грязи, когда она милосердно приходила на его чердак, вставала точно так же у окна, белая от света, и глядела куда-то далеко. Тишина в белых одеждах, тишина в чёрном венке, тишина с пистолетом в руках. Виктора тоже не было. Он не заходил с момента последней записи, и даже тогда, когда заходил, лишь глядел недолго в лицо отверженному, молчал, не касался. Взгляд его был скорее оценивающим, чем заинтересованным, и в этом взгляде Кацуки скорее замечал Никифорова как альфу, не как человека. Тем более, не как человека, сумевшего коснуться раба. После первого визита альфа приходил ещё раз надолго, и снова брал Юри на руки, аккуратно клал на землю, как сломанное хрупкое существо, как воду в графине нёс — лишь бы не расплескать, не разбить, не выронить. — Не больно? — и правда спрашивал, и правда интересовался. — Нет, Господин. Больно было, когда Виктор вдруг брал плеть — в третий визит, когда Кацуки смог встать, пришлось встать только на колени. Склониться, подставить и без того избитое тело. Тело пело. Юри не помнил, чтобы он сам так кричал, катался по полу, закрывая рассечённую спину. Тогда первый раз альфа попал по лицу отверженного, и кровь брызнула, и Юри, заскулив нечеловечески, отбежал в угол, сжался, зарычал и закричал. Тело билось, тело кричало, отверженный кричал. Потом был и кнут, и плеть, и железный прут. Были вместе с тем и разбитые колени, и локти, и губы, само собой. Руки Никифорова будто гуляли по чужому телу, сея раны и синяки, черневшие на теле и прораставшие болью. «Доброта» — так говорил альфа, и Юри не отвечал — не умел раскрыть рта. Кацуки каждый раз ожидал смерти, потому не раскрывал глаз, но Виктор уходил раньше, и только по тишине отверженный догадывался о своём одиночестве и существовании ещё в живых. Когда Виктор пришёл в четвёртый раз, Юри испуганно отполз в угол, закрывая тело руками. — Тебя, кажется, не так воспитали. — спокойно заметил альфа, бросая на пол тряпку, — Или ты не умеешь встречать Господина? — Простите. — встал на колени, подполз, склонился. — Юри, мне нужно подчинение от тебя, и мне нужны твои мысли. Мне не нужен весь ты, ты должен это понимать. Но если ты не умеешь подчиняться, то мне придётся учить тебя. Если ты забыл, как приветствовать Господина, как терпеть боль, если ты забыл своё место — я напомню. Юри поднял голову, впервые рассматривая Никифорова. Растрёпанные волосы, синяки под глазами, мятая рубашка. Отверженный на секунду увидел своего отца в этом очертании, потому вдруг спросил: — Господин, что произошло? — Поднимайся, я покажу тебе. Молчаливое тело поднялось, огляделось. — Переоденься. Юри разделся, под футболкой и штанами скрывались следы «доброты», и Виктор даже поморщился, оглядев тело отверженного. Кацуки быстро надел предложенную одежду, лишь на теле разглядев унизительно короткое платье прислуги, оголившее тощие, как куриные ноги, чёрные от синяков и ран. Голыми были и руки, и спина — видимо, для более эффективных ударов. Отверженный глядел на себя, узнавая вдруг себя-подростка и себя-ребёнка, носившего подобный наряд для дисциплины. Виктор бросил ему верёвку, и Юри послушно связывал ноги чуть выше колен, стараясь не слишком перетянуть. Надел обувь — маленькие туфли, уродующие стопу. — Пойдём. — спокойный приказ, и двое двинулись из комнаты, где и одному было тесно. За дверями, в огромном коридоре, Юри вдруг замечал руины. Порушенные балюстрады, разбитые окна, вырванные страницы книг. Виктор шёл посреди хаоса, и тело его разрезало сумбурный мир, отрицая его. — Восстание таких же, как и ты. Нравится? — альфа и не обернулся. — Нет, Господин. Мне жаль. Никифоров не отвечал, не оглядывался, шагая лишь прямо. Он остановился у маленького закутка, дождавшись отстававшего Юри. Обернулся на него, оглядел. — Закрой глаза. Кацуки послушно зажмурился. Виктор взял его за ошейник, резко дёрнул вправо, толкнул прямо, и Юри, хрипя, шагал мелко, не запоминая направление. Альфа рванул слишком резко — и Кацуки испуганно раскрыл глаза, тут же закрывая их, ещё более испуганно. Лабиринт, созданный скорее случайно, вывел к маленькой двери, которую легко раскрыл альфа. Отверженный услышал, как щёлкнул замок, как дверь чуть скрипнула словно бы от собственной тяжести, как звякнула связка ключей. — Проходи. Юри шагнул, тут же запинаясь о высокий порог. Тело, дезориентированное, упало плашмя, не выставив рук, не пытаясь уберечься. — Как мёртвый. Кацуки поднялся снова на ноги, не открывая глаз, но ожидая удара. — Открой глаза. На колени. Юри послушно выполнил приказы, подставил спину и сжал губы, надеясь не проронить ни звука. Удар пришёлся куда-то под рёбра, второй был ему симметричен. Виктор снова поднял отверженного за ошейник, заставляя оглядеть комнату. Железная узкая кровать и матрац на ней, столь жалкие и жуткие, что и для отверженного показались выкупленными из какой-то тюрьмы. Толстые ножки кровати упирались в деревянный пол, вечно грязный, неотмываемый уже от пыли, засевшей в трещинах досок. На полу, кроме грязи и пыли, лежал резиновый коврик. Грязь была и на нём. Грязь была и на стенах, выкрашенных в тюремный зелёный цвет. Однако краска была лишь зелёная, не напополам с белой, как это принято, доходящая своей убогой зеленью до самого белёного потолка. С потолка, ажурного от паутины, на едином проводе свешивалась лампа. Она, видно, должна была освещать небольшой стол. И если весь интерьер напоминал, в общем, тюремный, то стол явно был как из старых поездов — откидной и неудобный своей квадратностью. На столе, словно в противовес всему, лежали карандаш, и бумага, и какие-то ещё принадлежности, которые Кацуки разглядеть не мог. Однако самым ярким украшением комнаты справедливо было бы назвать плети и кнуты, висевшие по стенам, лежащие на специально прибитых полочках. Они резко напоминали о том, что тот, кто живёт здесь — не просто пленник, но и раб, и пленник. При том довольно опасный. На это намекали и железные двери, и наручники, одной своей частью окольцевавшие изголовье, другой же — пустые. Стоит ли говорить, что белья на кровати не предполагалось? Зато предполагался в интерьере шкаф, в котором, думалось, были ещё кнуты. Но там висело два комплекта одежды — парадный и зимний. Парадный состоял из чуть более пышного платья, а зимний — из более длинного платья, чем на Юри. — Теперь живи здесь. Я буду заходить каждый день, каждый день ты должен будешь писать. Я научу тебя быть рабом. — Спасибо, Господин. Альфа кивнул, запирая железную дверь. Великая тишина стояла посреди комнаты, глядя в стену — окон в комнате не было.