Боль

Юри, запертый в комнате, осматривал её старательно, шаг за шагом, ища то ли выхода, то ли окна, то ли подсказки. Тотальный поиск, кроме того, отвлекал от мысли о запертости и от тишины. Под кроватью отверженный нашёл лишь слой пыли и кусок синей ткани, ещё не истлевший даже, хотя нити из него так и лезли. Под матрацем нашлась булавка, проржавевшая от старости. На полосатом матрасе, кроме того, чернели пятна то ли грязи, то ли крови, то ли ржавой воды — потолок протекал. Наручники, прицепленные к изголовью, были удивительно небольшими — видно, с учётом хрупкости отверженных. Следующим Юри осмотрел шкаф, где, помимо «нарядов», лежал ещё набор нижнего белья (отверженный или отверженная — любой мог жить в этой комнате), а с ним рядом и жёсткое полотенце. На одной полочке оказалось даже зеркало, и, поискав Кацуки нашёл следы былой роскоши — рассыпанные тени, чёрное пятно от подводки, маленькая кисточка, давно слипшаяся от губной помады. Отверженный осмотрел полки ещё раз, но ничего не было. Даже царапин или записок, даже каких-то повреждений. Только старые петли дверцы поскрипывали. Плети и кнуты осматривать не стал. Тело и без того прекрасно знало назначение вещей, тем более, ими и потом воспользуется альфа. Всё, что было, имело назначение, думалось Юри. Кровать — для сна, одежда — для ношения, плети — для качественного воспитания. Кацуки задумался о воспитании вообще, садясь на кровать. Нельзя сказать, чтобы его никто не воспитывал, тем более, сразу готовили на продажу. Нельзя сказать даже, что воспитали плохо. Просто Виктор отличался от альф, к которым воспитывали. Если вдуматься — отверженный не переспал с ним, не отсосал даже. Виктор и интересовался здоровьем Юри, и извинялся иногда за избиения, и даже называл по имени. Воспитание, в таком случае, могло бы помешать, и потому Кацуки вёл себя по-человечески скорее, и потому… Впрочем, ещё оставался неисследованным стол, так что отверженный двинулся к нему. Осмотрел столешницу. Листы бумаги, чёрная ручка, карандаш, стирательная резинка, точилка — Юри узнал каждый предмет. Минимум, но больше на стол и не влезло бы, а пространства не хватало. На железной столешнице тоже ни следа. Удивительно пусто было под столешницей, да и на железной ножке, тускло блестевшей под светом лампы, не было ничего интересного. Стены тоже разнообразием не радовали, да и на потолке только паутина. Обследование комнаты не заняло, по ощущениям, много времени. Хотя сложно судить о времени — ни часов, ни окон, ни движения никакого. Даже тени, привычные для Кацуки, не ходили вокруг, не заслоняли своими чёрными телами белую тишину, стоявшую у изголовья дряной кровати. Юри водил карандашом бесцельно по бумаге, вырисовывая монотонные линии.

Вверх плавно. Диагональ резко. Вниз плавно. Диагональ резко.

Линии заполнили четверть листа. Отверженный встал, вытянул руки, поднял их вверх, встал на носочки, простоял так, считая до ста. Сел обратно, провёл рукой по грязным волосам, поморщился, убирая их назад.

Вверх плавно. Диагональ резко. Вниз плавно. Диагональ резко.

Чернела уже половина листа, и Юри снова поднялся, и снова вытянулся, проговаривая цифры, доходя до ста пятидесяти. Походил по маленькой комнате, высчитывая. Десять шагов по кругу, три — в ширину, четыре — в длину. Около трёх в высоту, но это по прикидкам и на глаз, хотя стена и не отличалась слишком от пола. По крайней мере, что на полу, что на стене, что на потолке окон не было, так что только лампа указывала, что и где стоит. Кацуки пригляделся к теням, которых, как казалось, было ровно половина комнаты, как линий на листе. Тени спокойно расхаживали по потолку и стенам, подпрыгивали, вытягивались, тянулись к лампе, вставали на шкаф. Пара теней сидела на кровати, за ними лежала ещё одна, какая-то уж слишком деформированная. Ноги тень высоко задрала, доставая ими до потолка, а руки-крылья подняла так, что сумела одним крылом коснуться лампы, а другим, более похожим на руку, проползти по потолку и свеситься прямо над Юри. Головы у тени не было. Половина белого листа заполнялась всё так же быстро, и всё теми же линиями.

Вверх плавно. Диагональ резко. Вниз плавно. Конец листа.

К концу листа Юри уже переставал различать очертания комнаты. Всё пространство занимали тени. Руки-крылья, руки-лапы, руки-линии. Ноги — такие же, а голов у всех было разное количество: у кого по семь-восемь, у кого и ни одной. У некоторых теней все головы были в профиль, а у кого-то и вовсе не было контуров, только растворение в чужих. Кацуки осматривался спокойно и молча, не отшатываясь от конечностей, протянутых тенями. — Выстрел. — сказала профилем тень. Сразу за ней прокричали: — Удары! Кацуки покачал головой, перемещаясь аккуратно в кровать, снимая тут же платье. Раздетый, лежал на постели, пока огромная тень ластилась к нему, ощупывая крыльями и безголово, булькающе смеясь. — Удары! — и снова смех. Кацуки прикусил губу, съёжился, напоминая одну из теней. Чёрные волосы на грязном матрасе, худые руки обняли худые ноги, рёбра, заметные, словно крылья, чернели от синяков. Тень крылом обняла отверженного, прижалась, как любовница, и замерла. Другая улеглась в ногах, придавив всем своим существом. Третья уселась в изголовье, длинными бесчисленными пальцами перебирая волосы Юри. Он бессильно поднял голову к изголовью, и заметил как бы над всеми тенями силуэт тишины, взирающий на действо. Тени заставляли держать глаза открытыми, позволяя лишь моргать. Они выстроились в ряд перед отверженным, потом разошлись в случайном порядке, и, повернув голову, принялись маршировать, широко взмахивая крыльями, цепко держась худыми пальцами друг за друга. Потом вдруг легли на пол одни, а другие продолжили маршировать, наступая на лежащих. Тогда лежащие закричали: — Удары! — Смерть! Вспенились огромными чёрными спинами, зашумели, захлёстывая друг друга. Юри не было позволено жмуриться: многорукая тень в изголовье своими пальцами прижимала его веки, не давая и моргнуть. Тишина, безлико глядевшая на перфоманс, съёживалась. Она уже не проступала сквозь море теней, она, тонущая в этих великих волнах, двигалась по потолку, и, наконец, сжавшись ещё сильнее, спряталась в ажурную паутину. Марширующие тени, наконец, стали сливаться в единую тьму. Море разбилось на бесчисленные потоки. И потоки хлынули отовсюду, и чернота становилась будто бы куполом, единой огромной волной готовясь захлестнуть единственного зрителя перфоманса. Многорукая тень открыла рот отверженного, вложила туда крик. Единая волна взмыла до потолка. Юри застонал словно испуганный пёс, чувствуя, как вместе с волной он будто бы теряет сознание. Слабость затопила тело, так что если бы многорукая тень вдруг отпустила отверженного, он не смог бы и двинуться, и закрыть хотя бы глаза, продолжая смотреть на великую волну, готовую убить его. Волна нависла над грязной кроватью. Кацуки смотрел на неё краем глаза — голову прижали к постели, не давая и двинуться. Многорукая тень разрешала смотреть лишь прямо, но перед лицом Юри была лишь чернота. Край волны манил. Там различались ещё силуэты: скрюченные пальцы, кривые линии, крылья со слипшимися перьями. Волна упала. Отверженный услышал лишь шёпот теней: «Смерть, смерть, смерть», сливающийся в шум волны. Чернота затопила отверженного, проникая через открытый рот в лёгкие и тело, в сердце, заливая всё вокруг. Тьма пригвоздила к кровати. Юри не мог уже дёрнуться, только со свистом, с хрипом пытаться дышать, пока в лёгкие вместо воды просачиваются тени. На языке оставался привкус крыльев, горло щекотали чужие пальцы. Шумело. Смерть смерть смерть смерть. И вдруг отлив, и свет, и воздух снова попал в комнату. Всё наполнилось светом, и тело, раньше не осознаваемое, теперь заболело. Кацуки долго осматривался бездумно, приходя в себя. Вещи обретали свои контуры, относительно чёткие даже, да и собственное тело отверженный теперь мог частично, но осмотреть. Царапины на руках и ногах — от собственных ногтей, красные, болящие глаза — от слёз, а слабость, видно, от силы припадка. Пошевелиться отверженный уже не мог, только слабо поворачивать голову. Так он заметил еду, лежащую на полу: ломоть хлеба и стакан воды. Он даже не заметил, кто принёс это.