Боль

       Зеркало отразило отверженного, стоящего на четвереньках. На спине у него красные полосы, но он не видит — чёрные волосы падают на глаза. На животе тёмные следы ударов, на руках и ногах — раны, тёмно-алые от запёкшейся крови. Отверженный хорошо знает, что нужно стоять на четырёх конечностях, нужно молчать и не смотреть на себя в зеркало, а если смотреть — себя не узнавать. Так мыслит собака.        Так мыслит Юри после двухнедельной дрессировки. Отабек, прекрасный ветеринар, сумел воспитать из человека собаку. И, главное, никаких хирургических вмешательств, всё точно выверено. Кацуки даже не плачет по ночам, он не умеет плакать, и скулить ему запрещено. Только иногда подавать голос, лизать руки хозяина и ползать за ним, только подчиняться и подставлять тело то под ласку, то под удары. » — Сидеть! Лежать! Голос! — Я люблю вас» Юри ползал по комнате, не глядя, врезаясь в белые стены. Он принюхивался к полу, выискивая среди запахов болезни и чистоты запах теней. Ни следа, ни запаха, ни очертания. Тени уже не стояли у окон, не обнимали многоруко, не покрывали широкой волной, не танцевали, вскидывая все свои руки, спины, крылья к потолку. Тени вжимались в углу в конце первой недели, хоронясь, вместе с тишиной. В середине второй — блёкло молчали. К концу второй совершенно неправильно, тихо ушли, не зная уже, куда и зачем им быть. У собак нет теней, собаки не болеют тенями. » — Я не собака! — он, всхлипывая от страха, закашливаясь, обнимал себя за плечи. — Я знаю, Юри. — теперь его обнимал Юрий, позволяя плакать в его плечи, — Я знаю. Это не Бека придумал, это твой. Кацуки кивнул, продолжая плакать. Тело его уже била крупная дрожь, и омеге пришлось хвататься за тонкую одежду отверженного в попытке успокоить. — Потерпи. — пустая фраза, терпеть придётся до смерти. — Не хочу умирать. Не хочу быть собакой» Большим словом нехочу, слитно, на выдохе. Выдыхать научился с раскрытым ртом, как собака. Научился лизать чужие ботинки, научился вечно молчать. Научился думать каждую секунду, научился двоемыслию. Юри — не собака. Юри ведёт себя, как собака, чтобы выжить. Надо выжить, тогда будет лучше. Тогда спасёт Мари, тогда уведёт за собой. Будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо, если придумать, если просто подумать, что это всё игра. Мари будет совсем скоро, она обещала спасти, и Юри слышал, что Сопротивление набирает обороты, что скоро оно будет главным. Сопротивление прокатится волной, и все будут спасены. И Юри снова будет стоять на двух ногах, и будет писать на разрушенных стенах «Мы равны». А теперь на четвереньки, и молчи. Вечно молчи. Когда в комнату заходили другие альфы, Юри забился в угол, оглядывая всех. Среди них и Виктор, ещё холоднее, ещё бледнее, как мраморное изваяние, столь же отчуждённое и совершенное, сидящий где-то с краю. Почти круглый Леруа, чьё тело почти полностью занимало стул, расплывалось, растекалось, но жадно рассматривало отверженного. Рядом с ними — незнакомцы, разного роста, пола, возраста. Юри подполз к ним, неумело ещё перемещаясь на четвереньках, подставляя шею и спину будто для удара. — Вот, господа. — нервный Отабек зашёл последним, рядом с ним, аккуратно и тихо — Юрий, — Это отверженный, ставший псом. Он впервые видит так много людей. — Что он умеет? — голос звучал совершенно родственно, и Кацуки обернулся на него, склоняя голову и высовывая язык. — Голос! — спокойный и тихий голос Отабека дрогнул. Альфа всё так же стоял у дверей, глядя издалека на происходящее. Руки он завёл за спину, скрывая их дрожь. — Я люблю вас, Господин. — на одном дыхании отчеканил отверженный, продолжая глядеть прямо в глаза Никифорову. Отабек громко выдохнул. — Сидеть! — Лежать! — Переворот! Юри послушно выполнял строгие команды, занимая голову мыслями о Викторе. Нравится ли ему? Хочет ли он забрать отверженного? Нужно ли это ему? Зачем? Почему? — Приветствие! — одна из сложных команд. Отверженный принялся вылизывать обувь Никифорова, попробовал облизать пальцы — альфа поморщился, одёргивая руку. Потёрся телом о ногу, тихо гавкнул, улыбнулся. Виктор приподнял верхнюю губу, нахмурил брови, отвернулся. Юри отполз от него, тихо заскулил, оглядываясь. — Какой же ты урод. — прошипел Никифоров, — Как тебя легко ломать. Он поднялся с места, пнув носком ботинка отверженного. Тот, ещё сильнее скуля, отползал всё дальше. Плакать он уже не мог, но смог захныкать, ложась на спину. — Он сломан для тебя. — спокойно проговорил Отабек, останавливая Виктора, — Вместо Маккачина. Как ты и просил. — Пусть и идёт вслед за Маккачином, ему нет места… Виктора прервал Юри, зарычавший на остальных альф. Он низко наклонял голову, глядя на всех исподлобья, не разрешая и приблизиться людям. Никифоров усмехнулся, отворачиваясь от Отабека. — Сидеть! — приказал он, но Кацуки не услышал, продолжая отползать к стене. Он думал лишь о спасении жизни, и кнут, просвистевший прямо перед его лицом, не заставил поменяться. Тогда Алтын подскочил к отверженному, поднял его за ошейник, уволакивая силком за дверь. — Я возьму его. — спокойно и холодно проговорил Никифоров и альфам, и Юрию, отправляя омегу вслед за альфой. » — Если он меня не примет? — Юри не спал ночь, сидя в кровати. Он часто сидел так, часто глядел в одну точку, часто рассматривал пустые стены. — Тогда тебя усыпят. — сонный голос омеги. — Почему не сейчас? — Приказ таков, Юри. Засыпай. — Жаль, что ты меня на Рынке не задушил, это бы спасло. Юрий хмуро усмехнулся, вставая с кровати отверженного. Он ходил в эту комнату каждый вечер, сидел с Юри, держал за руку, позволяя плакать и говорить». Из-за дверей комнаты отверженного доносились то ли стоны, то ли плачь. Отабек кричал, и крик этот уже мог ранить любого. — Ты! Выставил! Меня! Посмешищем! Эгоист! Дерьмо! Умри! После каждого слова — свист кнута и стон, громкий, больной, человеческий. Потом смех, холодный и нечеловеческий, и на смех тоже стон, и на всё — протяжный стон. — Бесполезное дерьмо, его не выдрессировать, Отабек. Хоть до смерти забей, а орёт как человек. Думает тоже как человек, во всём подражает человеку. Да, псина? — Голос! — Я… — голос отверженного дрожит и хрипит, — Я… Я люблю… — подавился и закашлялся, и застонал он нового удара, — Ялюблювасгосподин Дверь скрипнула; Виктор вышел из комнаты. Словно на смену ему вошёл омега. — Отабек, могу я попрощаться с Юри? — омега стоял в этой комнате снова, и отверженный, скулящий от боли, и не смотрел на него. — Можешь. Я соберу пока его вещи. Омега присел на пол рядом с Кацуки, взял его за руку, невольно глядя на огромную рану на спине и синяки на животе. — Юри, он берёт тебя. Мне жаль, Юри. Я не сделаю для тебя ничего, и Отабек уже тоже, и никто. Виктор быстро тебя, убьёт и забудет. Я запомню тебя, Юри Кацуки, и ты помни меня. Это будет нашим уговором, хорошо, Юри? — Конечно. Я припомню тебя на небесах. — отверженный, как мог, улыбнулся и, поднявшись на колени, обнял Юрия. Из глаз его катились крупные солёные слёзы.