Боль

Его тело, окутанное платьями, становилось привлекательным, его глаза, подведённые чёрным, умели смотреть желанно, его бледная кожа краснела от прикосновений, но её хотелось касаться. Его всего хотелось касаться. Он учился ходить на каблуках, падая, но падая столь удачно, что его брали под локоть те, кто сильнее. Его тело, окутанное запахом течки, неожиданно сильным, становилось зовущим. Его жесты стали плавными, его тело, не умевшее защищаться, легко поддавалось. Его страх ощущал лишь он сам, изредка — Виктор, слышащий от бет, насколько просто им поддаётся эта «художница» — это слово обязательно выделялось. Беты знали о Юри, знали о нём и омеги, знали даже некоторые отверженные.  — Хватит трахаться со всеми. — Никифоров приказывал спокойно.  — А какое тебе дело? — Юри улыбнулся, — Я же рисую, тебе не мешаю. Какое дело, кто ебёт твою собаку, если она никогда никого не родит?  — Никакого. Но у меня так бет от сифилиса скосит, если ты не перестанешь. Да и омег. И отверженных тоже, да? С кем ты ещё не спал? Меня раздражает, что все решили, что ты мне изменяешь. Если ты, блять, так хочешь ебаться, то ебись с кем-то одним.  — С альфами я ещё не спал.  — Альф не хватает? Хорошо, найдём. — Виктор ударил по столу, прямо у лица отверженного, — Со всеми попробуешь, чего отказывать себе? На всю жизнь натрахаешься. Кацуки вздрогнул, отворачиваясь. Он сидел за столом, и зеркало у кровати отражало лишь спину. Спина дрожала, но альфа не видел того. Юри долго всхлипывал, позволяя себе реветь, реветь даже в полный голос — всё равно Никифоров ушёл. Спокойно вышел из чужой спальни, и больше, видно, не появится в ней. Теперь это спальня отверженного. В ней кровать, стол и стул, зеркало и шкаф с платьями и туфлями. И ни одной аптечки с блокаторами, и ничего, кроме косметики. Юри должен выглядеть прекрасно, должен рисовать в мастерской, должен улыбаться. А ночью, в чужой постели или на полу, или на столе он сбрасывал напряжение. Дело даже не в том, с кем именно спать, не в том, как выглядит партнёр, а в том, что секс резкий, яростный и недолгий. Большего Кацуки не требовал, поэтому легко менял партнёров. С Виктором он не спал ровно никогда. Альфа смотрел на него в платьях, иногда даже любовался — осторожно и редко, но с каждым разом всё реже и реже. С каждым услышанным разговором, с каждым чужим похотливым взглядом. Теперь будет только хуже — думалось так. Юри рисовал каждый день, с каждым разом всё дольше и тусклее. Работы исчерпывали себя, и на место огромных, ярких работ пришли мелкие и тоскливые. За это Виктор давал всё меньше еды. Он это не объявлял, но Кацуки замечал. Может быть, альфа думал, что отверженному достаточно белковой диеты, может пытался медленно убить, а, что вернее всего, уменьшение еды было пропорционально увеличивающейся ненависти. Слёзы кончились. Пролитые на стол и платье, они сохли, стирая даже малейшие следы минувшей истерики. Тело стало непривычно лёгким, легче ещё, чем обычно, пустым. Сил хватило только на то, чтобы тело это, уставшее, измученное, дотащить до постели. Спать хотелось одному, потому что и сбрасывать уже было нечего, никаких эмоций и чувств. Откуда им взяться? Из запертой мастерской? Из ударов уставшего альфы? Из чужой спермы, густо разбрызгиваемой по впалому животу? Нет, нет, нет — как в забытье, как в страшной молитве чёрной ночи. Юри заворочался, выбрасывая из головы чёрные, липкие мысли о чужих телах. Их за два месяца у «художницы» было много, и все разные. Были и девушки, и парни, все, конечно, желавшие переспать с Госпожой. Госпожой-собакой, не более. Кацуки не хотел смотреть в зеркало. Он и без того заперт сам с собой в спальне, потом в мастерской. По ночам он отлучается — таков договор с омегами-охранниками. Хотя их, кажется, альфа решил заменить на других. После этого разговора точно заменит. Неважно. Нужно просто немного поспать, под одеялом, прямо в платье. Неважно. На переодевание нет никаких сил. Ночью было жарко. Потом стало холодно, а потом всё слилось в единую температуру, одновременно слишком жаркую и холодную, в которой Юри дрожал и не мог уснуть. Он тоскливо смотрел в окно, ворочался, кутался в одеяло, но не мог даже закрыть глаз без боли. Приложил руку ко лбу — будто обжёгся. О том, чтобы встать, даже не стал думать — слишком холодно там, за пределами одеяла. Попробовал позвать омег — никто не откликнулся. Отверженный заворочался ещё сильнее, и снова уснул, пропадая как бы в небытие. Едва занялся рассвет, Кацуки поднялся на ноги, пошатываясь и удивляясь миру вокруг, будто бы он уменьшился. Дошёл до двери, постучал.  — Рано ещё! — незнакомый голос, грубый, но звучащий приглушённо.  — Мне плохо. Позовите Виктора, врача, не знаю, у меня температура. Мне плохо, пожалуйста, помогите. Юри сел у двери, отполз немного, снова уснул. Когда проснулся — рядом сидел Никифоров, ещё более усталый, чем обычно.  — Прости. — тут же извинился отверженный, чувствуя, как ненависть усталого человека затапливает всю комнату, разбивает зеркала и рушит тело Кацуки.  — У тебя просто высокая температура, истеричка. Выпьешь таблеток — и всё. Наплакался на тридцать восемь и пять. — бросил рассержено, не прикасаясь даже к хрупкому телу, лежащему на полу, — Поднимите его, переоденьте, влейте таблетки. У него встреча на этой неделе. Он её долго ждал. Так ведь, шлюха? Юри прикрыл глаза. Никифоров никогда не ругался на него так при посторонних, но сейчас альфа едва ли не ударил «художницу», лежащую на полу в полубессознательном состоянии. Топнул, психанув. Лиц омег Кацуки не увидел, но даже если бы и увидел — не узнал. Доверенные альфы, их никто не знает, они и у дверей в масках стоят. На секс не поведутся, да и зачем? Отверженный обессиленно уснул снова. Он просыпался и засыпал, кутаясь в одеяло, пока в него вливали таблетки. На следующий день было лучше, потом — совсем нормально. Виктор не заходил, но и работать не заставляли. Всё ещё лучшая жизнь, только жить её всё труднее. На четвёртый день Кацуки разбудили ранним утром. Его короткие волосы уложили, тело намазали кремом с нейтральным запахом ванили. Сбрили лишние волосы отовсюду. На тело надели кружевное бельё, всё в узорах, на бельё — лучшее платье. Подобрали туфли на высоком каблуке. Над макияжем работали долго, придавая бледности болезни аристократичность, замазывая синяки, рисуя с особой тщательностью стрелки.  — Ну что, готова восточная красавица? — в дверном проёме показался Никифоров, оглядевший Кацуки с притворной весёлостью, — Гримируйте сильнее, а то оскал собачий видно. Юри слабо улыбнулся, пытаясь отчего-то не заплакать. Он глянул в окно — всё тот же синий снег, сумрачный, сказочный. Сумрак этот успокаивал, убаюкивал своей синевой, нежно напевая метелями. Всё будто бы будет хорошо, правильно, как должно быть. Но Виктор улыбался широко и зло, как умеют только альфы.  — Поднимите его. Руки за спину, глаза завяжите. Тушь водостойкая? Бета кивнула, заканчивая макияж. Она даже не дала Кацуки глянуть в зеркало, тут же завязывая его глаза и руки за спиной. Отверженный даже не сопротивлялся, повторяя про себя: «Всё будет, как должно быть».  — Так должно быть. Ты так долго этого ждал. — Виктор снова рассмеялся, и Юри улыбнулся, надеясь уже на скорое разрешение всех этих странных бед, — Сфотографируйте, как улыбается! — «потом разучится». Кацуки сфотографировали. После того, как ему развязали повязку на глазах, его тоже фотографировали, много и часто, и со всех ракурсов. Фотографировали альфы, которых на собрании было около двух десятков, и из них Кацуки знал лишь Леруа, но он притворился незнающим. Зачем выбирали платье, если его тут же сняли? Зачем нанесли макияж, если он тут же стёрся, смазался от ударов и слёз? Зачем брали крем, если всё вокруг пропиталось запахами смазки и пота? Юри бы не ответил. Виктор бы сказал — «Ради фотографий». Ради фотографий, лежащих в толстом конверте на его столе, фотографий ещё не просмотренных. Снег за окном краснел то ли от рябины, то ли от света фонарей, а то ли от пролитой крови.