Боль

Юри рисовал с того дня с альфами беспрерывно. Поначалу — зарисовки по фотографиям для Виктора. Теперь — огромный портрет, размером буквально в целую стену. Чёрные линии повсюду. Отверженный почти не прерывался, заставляя себя рисовать. Он не выходил из мастерской, не менял своего платья, не говорил ни с кем. Виктор приходил, останавливался и, вздыхая, уходил, словно бы не набираясь сил для разговора. Портрет из слов. Каждая линия — вязь букв, осмысленно сложенных из последних разговоров и обрывков фраз. «Пятнадцать альф, вау…» — частичка уха, это услышанная им фраза, не произнесённая. «Он потерял сознание в середине дня, пришлось протянуть оргию на два дня. Это сильно задержало альф. Мне жаль, перед многими пришлось извиняться» — уже его фраза, сказанная раздражённо и злобно, выпаленная где-то в ходе разговора. Она стала частью губы, аккуратно очертив её. Губы на портрете тонкие, сжатые в презрении. Таким Юри видел его последние пару месяцев, от собаки до Госпожи. Такими были его губы, не умевшие произнести чего-то тёплого и мягкого, не умевшие утешить. На глазах много раз выписал одно и то же «Господин-собака», говоря сразу и о себе, и о нём, и о смене ролей, и о дрессировке. Два слова, заполонивших глаза человека. Случайная вышла метафора, талантливая от злости. Невозможно было не злиться. Пятнадцать альф сидели в огромной комнате. Изумрудные шёлковые обои, золото — показная роскошь, но не безвкусица. Альфы, все удивительно разные, но все — в строгих костюмах. Юри, стоявший в лёгком шифоновом платье, удивительно выбивался из толпы. Он неловко поклонился, встал на колени, инстинктивно уже догадываясь, что с ним будет. Помогали догадаться смазка и наручники, заметно лежавшие на столе. Кацуки лишь опустил голову, тут же подчиняясь. Разделся, убрал платье — всё без лишних слов. Кивнул, говоря как бы о начале действия. Действие длилось два дня. Большую часть, правда, отверженный сумел не запомнить, а то, что в памяти сохранилось — обернуть страшным сном. Оно бы и получилось, но Виктор подбросил ему фотографии, заставил рассматривать и рисовать. Без единого слова забирал неловкие наброски, сделанные дрожащей рукой, будто бы на коленке и неумело. Никогда не улыбался, ни разу не касался самого Юри, как прокаженного. Кацуки и сам себя сторонился, замечая на фотографиях вдруг вожделение вместо испуга, страсть вместо страха, наслаждение, а не боль. Он не любил никого из этих альф. У него не было течки. Он не делал это просто ради эмоций. Долго Кацуки смотрел на себя, на фотографии, на рисунки, если мог. Отвечал на внутренние вопросы, пытался, по крайней мере, понять. Не понимал. Не понимал, надо сказать, ни себя, ни Виктора, ни альф, согласившихся на это. Для них объяснил всё фетишем, прикрыл кое-как эту идею, для Виктора — его склонностью к наблюдению. Себя не оправдал. «Формировался рабом и псиной, сформировался шлюхой» — объяснит Виктор по телефону. Это Отабек, почему-то ещё волновавшийся за свой эксперимент. У него уже были другие проекты, и Юрий был всегда с ним. «Ну извини, твой умный и красивый подросток, судя по твоим словам, с которым хорошо целоваться, а у меня — дерьмо, любящее члены. С ним невозможно ни работать, ни проводить эксперименты. Эти фразы ушли в волосы, с трудом прорисованные Юри. Никифоров много времени тратил на свою укладку, и потому они и в жизни смотрелись не всегда настоящими, а на рисунке… В портрете, однако, обрели свою «живость». Кацуки подозревал, что это благодаря «живости» слов, сказанных альфой. «Я не думаю, что это сломает его. Он выглядит счастливым» «Всё, что он умеет — трахаться и делать вид, что чист душой. Души у него нет» «Он не умеет любить. Наверное, он и к своей любимой сестре испытывал похоть» Юри поморщился, выписывая закорючки букв по линии волос. Интересно было и то, насколько спокойно Никифоров говорил с остальными альфами, но при этом ни разу не заговорил с отверженным, бросив лишь: «Ненавижу тебя, шлюха» вместе с конвертом с фотографиями. Это не было криком или злобным шипением, это, скорее, было чем-то вроде начала игры: я тебе больно, а ты мне что? Кацуки уже сделал больно. Он переспал со всеми, кроме альфы. Виктор даже, быть может, хотел бы этого, но не сделал ни шага. С другой стороны, не отобрал платья, даже отправил Юри в лучшем из них на эту оргию… Как будто всё — игра. Я тебе — больно, ты мне — больно, а мы — что? «Госпожа-собака Господину не жена, только Собаке» — так говорил Плисецкий, которому и выживший Кацуки плакался по телефону. «Он тебя не убил, кормит, поит, даёт что-то делать интересное. Он хороший» — так говорил о Викторе. По всему выходило, что Юри Виктора не достоин, что, конечно, и без того понятно, а от осознания больно. Может быть даже всем больно, хотя бы, может, не одному Юри. За портретом уже не больно, уже никому и никогда не будет больно. Портрет останется последним, за ним — только туман и четыре снега, за ним — только смерть. Как и за Виктором.