Боль

За окном удивительно громко завывала метель, свивая снег не то что первый, но все выпавшие и падавшие, заметая ими улицы и проспекты, резко и круто взметаясь до небес. Юри впервые видел настолько сильную метель, впервые слышал её, и потому сидел у самого окна в коридоре. Виктор после портрета вдруг убрал охрану от отверженного, даже прикоснулся к нему, но так и не заговорил. А сейчас, под эту метель, Кацуки, убаюканный теплом, тихо засыпал в мягком кресле. Лицо его было безмятежно ровно в той степени, какая бывает только у детей.  — Юри. — впервые за долгое время голос не отдавал сталью, — Будешь чего-то?  — Виктор. — по старой привычке назвал по имени, — Нет, нет, я просто… Просто посплю здесь, а потом пойду к себе. Мне ничего не нужно.  — Может, поговорим? Я перенёс встречу на пару часов, чтобы поговорить с тобой. Я понимаю, что ты спишь.  — Хорошо. — Юри вытянулся, сел в кресле, с сожалением потирая веки, шею, уши, чтобы проснуться. Громко зевнул, улыбаясь от спокойствия. Посмотрел на Виктора в его извечно чёрном деловом костюме, с укладкой, макияжем. Снова улыбнулся, но всё ещё мягко и сонно.  — О чём ты хотел со мной поговорить? — голос чуть сипел после дремоты.  — О тебе. — очень просто, так, что Никифоров даже замер на некоторое время, обдумывая уточнение, — О том, как ты себя чувствуешь. Я тебя, кажется, совсем не понимаю. Юри потянулся снова, поставил локоть на стол, подпирая щёку кулаком, и всмотрелся в альфу заново. Большие голубые глаза, белая кожа, скорее всего, очень бледная под макияжем, тёмные брови, резко контрастирующие с почти белыми волосами, вероятно, нарисованные. Тонкие губы. Острый подбородок, довольно резкий. Бледная шея, широкие плечи, сильное тело. Маленькая родинка на шее и бледное пятнышко, вероятно, от пережитой в детстве болезни.  — Я сейчас чувствую себя лучше, чем раньше. Я могу гулять по твоему особняку, читать твои книги, спать под метель, разговаривать с разными людьми. Это отличается от любого моего образа жизни в любое время. Мне нравится здесь. Мне, конечно, не очень хорошо, я знаю, что болею много где и, наверное, скоро умру.  — Наверное. — Виктор пожал плечами, — Но ты ведь создал уже свою коллекцию, ты всё сказал на рисунках, так?  — Так. Я ничего не узнал, ничего не узнаю больше, мне не о чём говорить. Ни слов, ни мыслей, ни ходов не осталось, только тишина. Хорошая тишина. Последняя. Я прошёл долгий путь, Виктор, пожалуйста, дай мне допить своей воды и умереть. Не заставляй уходить быстрее. Виктор неопределённо пожал плечами, отворачиваясь. Он даже прикусил губу, заставив Кацуки громко вздохнуть, глянув в окно. Метель всё выла и выла. Снега перемешивались в своих цветах.  — Виктор, а ты любил меня? Альфа ещё сильнее прикусил губу, не желая отвечать, нахмурился, не взглянул на спросившего. Подумал. Огляделся быстро, снова отвернулся. Прислушался. Кивнул быстро, будто бы нервной дрожью пробрало всё его тело, и оттого голова непроизвольно дёрнулась. Юри не отреагировал, долго, выжидающе глядя на альфу.  — Тебя всегда жалко было. — Виктор медленно отводил взгляд от окна, — Ты вот говоришь как человек, думаешь как человек, а родился отверженным. Щемящая такая жалость, очень болезненная, как ты. Как к ребёнку-инвалиду, который, конечно, талантливый, но обуза всем и везде. Тебя было жалко даже избивать иногда, о тебе было жалко читать во всяких газетах или журналах. Там не о тебе, там интервью твоих родителей. Сам понимаешь, точнее даже, знаешь, там… Там интервью всякие, о тебе. — Никифоров взял небольшую паузу. Видно было, что речь он обдумывал долго, потому и говорил почти без перерывов, но глазами не встречаясь с собеседником, а говоря как бы поверх, — О том, что ты — отверженный в такой хорошей семье, у богатых родителей, и ты живой. Все удивлялись, что тебя не убили, это же хорошо. Я иногда думал, что лучше бы убили.  — Я тоже. Я всегда так думаю. Просто… Зачем это всё, ну, я хочу сказать, боль вся эта, ненависть там, насилие, секс, кнуты и плети, и имена эти…  — Имена?  — Ну, шлюха, сука, сукин сын, дерьмо… Это же вместо имён в семье было, меня никто «Юри» не называл, только так, изредка. Я долго думал, что без имени живу. Но и имя… Вот зачем? Оно зачем, я зачем, всё вокруг — зачем? Чтобы больно было? Не знаю. Ну вот мне больно, а чего потом? Убиваться?  — Я не знаю, Юри.  — Ну вот я тоже не знаю. Помереть бы вот сегодня во сне, таким красивым, счастливым застыть… Я в детстве так часто думал, а сейчас тоже как в детство вернулся. Тоже снег, тоже зима, всё такое. Виктор промолчал, оглядываясь. Он снова посмотрел на Юри, теперь уже пристальнее.  — Я сам не знаю, зачем ты такой. Тебе бы и правда помереть как-то бы, полегче, помягче. Оба замолчали, вдохнули воздуха побольше. Метель за окном начала стихать, устав видно от собственных вихрей. Ветер аккуратно укладывал снег по двору, щедро посыпая деревья, статуи, скамейки. Он не забывал о мелочах, как рачительный хозяин, словно бы не бесновался час назад.  — Виктор. — отверженный словно сказал теперь: «Я смелее», — Виктор. Альфа громко вздохнул, понимая и отвечая на еще не заданный вопрос. Сгорбился под грузом короткого своего ответа, но глаз не отвёл.  — Убей меня, Виктор. — спокойная, выдержанная просьба. Не так просят убить. Прошлая девушка Никифорова просила её убить зло и с криком, и убивал её Виктор так же, полный одновременно ненависти и любви. А к Юри ненависти не было, и любви такой страстной не было. Было только спокойное, тихое признание-принятие отверженного, даже уважение вдруг родилось. Ведь и правда смелый, гордый. Сам попросил, зная, конечно, что не откажут. В таком таким не отказывают.  — Хорошо. — ещё более спокойно.  — Спасибо. Смешно, конечно, всё это вышло, ты прости. — Юри помолчал немного, позволяя себе слабую улыбку, — Я тебя давно очень, ещё в самом-самом начале, попросил меня обнять, а ты не услышал. Я вообще думал, что у нас что-то клеится, оно так… Так хорошо было, ты меня гладил. А потом… Ну, смешно вышло, да.  — Пойдём ко мне.  — Мне туда уже нельзя, у меня лапы грязные. Ты ж знаешь, собакам с грязными лапами на диван нельзя! Виктор поднялся с места, присел на широкий подлокотник, потянувшись к Кацуки, чтобы обнять. Отверженный громко рассмеялся. Потом взял руку альфы, встал с кресла, тут же присаживаясь на колено и поцеловал эту руку. Улыбнулся ещё раз, встал на колени.  — Всё у нас не по-людски.  — Запачкаетесь, Господин. Вам не к лицу такая грязь.  — Ложись мне на колени, Юри. Отверженный снова мотнул головой, поднимаясь.  — Я и не собака. Я — Госпожа-собака, созданная вами, переломанная везде и резко, и мне больно колется каждый осколок моего излома. Я не виновен ни в чьей смерти, я не убивал вашу прошлую девушку, я не убивал Маккачина. Но вы приспособили меня и так, и эдак, и везде я не там… Простите, Виктор.  — Прости. — альфа тоже поднялся, собираясь уходить. «Прости» его было спокойным, как ежедневное признание, как логичный вывод из логичной ситуации. «Какое у нас «по-людски», если оба — не люди давно?» — спросил Кацуки в пустоте, не дожидаясь ответа. Никифоров вышел из диалога как бы и без потерь, без криков и ссор, взяв на себя простое обещание. Убить — это просто, это быть милосердным к страдальцу, это оставить его счастливым на долгую память. «Это правильно» — проговорил в трубку Отабек, и Юрий его поддержал, — «Это правильно, что ты согласился. Он это заслужил, сам вспомни. Лучшее, что ты ему можешь дать — это смерть на воле. Он всю жизнь запертый, а ты его так спасёшь». «Там как раз снег первый выпадает снова, белый такой. Ему понравится, он же художник» — это уже Юрий, решивший тоже дать совет. Виктор на это лишь согласился невесело. И всё-таки что-то внутри дрогнуло неловко, напоминая о неслучившейся любви. «Принесите Юри лучшее, что у вас есть. Сладостей, мяса, рыбы какой-нибудь. В его комнату. Спасибо». Юри ужинал за огромным столом совершенно один, глядя снова в окно. Что-то влекло его за грань горизонта, заставляя задыхаться в любой комнате дома. Там, за горизонтом, словно бы была жизнь. Может быть, там и Мари была, и вся её спасательная команда, её то ли «Сопротивление», то ли «Отпор», то ли ещё как. В общем, за горизонтом была жизнь. А в этих толстых стенах жизнь потихоньку увядала, вместе с Виктором, и грозила зачахнуть. А до горизонта — белое поле снега. Под снег тоже хотелось уйти, под снегом, видно, зелёная трава, которая росла когда-то, Юри только не вспомнил бы, когда. Лето, наверное, было, но совсем давно, может, когда и Юри не было. Трава, вместе с летом, хранятся под этим многоцветным одеялом снега. Там тепло. Туда можно в одном платье. Туда ушёл Вит-чан, ушёл Маккачин, ушла и бывшая девушка Виктора. Под снег или за горизонт, суть одна. Всё одно. Юри за этим столом один. Виктор за тем столом один. Всех много, все поодиночке, и даже первый снег за тем окном едиными снежинками спускается на землю.