Предел мечтаний

Кара. — Зачем ты нужна этому Ралу? Странно, но красотка была спокойна, абсолютно. Кара-то ожидала бессмысленных вопросов, паники, истерики, слез, обвинений… ну вот всего этого репертуара испуганной, растерявшейся и беспомощной женщины. Кэлен сейчас просто обязана была быть именно такой: раздавленной новостями, а оттого испуганной, растерянной, беспомощной. Но… красотка выглядела скорее усталой и слегка раздраженной. Впрочем, может и впрямь утомилась — денек-то не из легких ей выдался, а спала она всего ничего. Да, вероятно Кэлен устала, вот и не осталось сил на панику с истерикой. Что ж, Каре это определенно на руку: меньше всего ей сейчас хотелось нянчиться с плачущей женщиной. Ей, Каре-то, требовалось время — поразмыслить, решить, как быть. Желательно, в одиночестве. Увы, ни того, ни другого красотка ей не предоставила. Нет, Мэйсон вполне готова Кэлен утешать, даже настроилась, ведь уверена была, что придется. Но — Кэлен хотела не утешения, а ответов. Что ж… может, оно и к лучшему. … Ричарда они накормили все же: Кара принесла ему свои так и не съеденные бутерброды. Кэлен с ней не пошла, осталась в кухне. Но когда Мэйсон, заперев Сайфера, вернулась туда с пустой тарелкой, красотку не обнаружила. Хмыкнула, бросила посуду в раковину, заглянула в спальню — никого. Спустилась вниз. Кэлен стояла в полутемном торговом зале возле лежащего на полу пистолета. Вздрогнула, услышав шаги. И начала вдруг то ли наклоняться, то ли присаживаться, потянулась к оружию… — Стой! — Кара буквально прыгнула к ней, схватила за плечо. Чуть сжала в ответ на удивленный взгляд обернувшейся Кэлен: — Не бери голыми руками. Черт его знает, что это за ствол, что на нем висит. Ни к чему на нем твои пальчики. Красотка нахмурилась, но лишь на миг: тут же кивнула, выпрямляясь. Сообразительная. Странно, Кара даже прилив гордости ощутила — за Кэлен. Усмехнулась мысленно: надо же, её радует сообразительность Кэлен. С чего бы вдруг? А красотка, между тем, достала откуда-то пару полиэтиленовых перчаток, и, натянув одну на руку, подняла-таки пистолет — опасливо, удерживая двумя пальчиками за рукоятку. Повернулась, показав его Каре, с вопросом в глазах — и Кара пожала плечами. Лично ей этот ствол был совершенно не нужен, она не собиралась иметь с ним дело. Так что пусть красотка сама решает. И вновь Кэлен поняла правильно — сообразительная, точно, — донесла оружие до прилавка, сунула в ящик под кассой. А после и задала спокойным, усталым голосом этот вопрос: — Зачем ты нужна этому Ралу?... Мэйсон вздохнула. Вот что ей ответить? Рассказать правду? А зачем Кэлен её знать? В конце концов, Кара ведь уже приняла решение. С другой стороны, наивно думать, что красотка Кэлен просто примет на веру, если Мэйсон скажет что-то вроде «Понятия не имею», и успокоится. Не успокоится же… Не отстанет. Значит, придется объяснять. Мэйсон еще раз вздохнула, глянула в глаза Кэлен. Тревожные такие… Или все же попробовать отболтаться? Кара кивнула сама себе, ухмыльнулась: — Долгая история. И скучная. Да и не важно это. Тебе не о чем беспокоиться, Кэлен. Я вернусь в банду, а Рал уничтожит бумаги, что твой муж подписал. Дом останется у вас, все будет в порядке. — Чтооо??! Каре показалось, что она ослепла на миг и оглохла: так яростно и мощно взревела Кэлен, полыхнув пронзительно синими глазами. И шагнула стремительно, заставив Мэйсон отпрянуть даже, cхватила за руки: — Что ты говоришь??? Ты в своем уме? Ты думаешь, дом меня волнует больше, чем ты? Ого! Вот это страсть! Огонь, просто огонь. Даже в постели этой ночью Кэлен так не полыхала, как сейчас. Возбуждает! Мэйсон машинально облизала губы: в гневе красотка чертовски хороша! Глаза сияют, тонкие ноздри вздрагивают, так аристократично и… — как же это слово? — да, трепетно. Щеки зарделись, и губы тоже — налились малиной, такой сочной, спелой, даже в полумраке видно. Сейчас бы овладеть ими, этими губами, смаковать, наслаждаясь, упиваясь… а не проблемы обсуждать. Да. Мэйсон нахмурилась, возвращаясь на землю. Жаль, но, скорее всего — да наверняка же, — не целовать больше ей эти губы. Хоть и не смертельно, но жаль, безумно жаль. А кстати, что там красотка Кэлен-то сказала с этакой страстью? Кажется, что Мэйсон её волнует больше, чем дом… Или Каре это послышалось? Наверняка же послышалось, ибо не могла Кэлен такого сказать. Нет, ну правда, с чего бы вдруг ей волноваться о Мэйсон? Да еще и больше, чем о собственном доме и бизнесе. Ерунда. Это… как же это слово? Да, абсурд. Точно послышалось. Мэйсон кивнула, соглашаясь сама с собой. И почему-то все же переспросила: — Что ты сказала? — Я сказала, — Кэлен вновь дернула крыльями носа и прищурилась. Довольно зловеще прищурилась: — Что ты важнее дома. Не послышалось, надо же. Мэйсон изумленно качнула головой: красотка с ума сошла? Ибо как иначе объяснить бред, что она несет? Кара даже поделилась своим выводом вслух: — Ты с ума сошла, — и перехватила руки Кэлен, сжимавшие запястья, пояснила ворчливо её яростно сверкнувшим глазам: — Я тебе кто? Никто. Ты знакома со мной два с небольшим месяца… А это твой дом. Бизнес. Там, — подняла глаза к потолку, — твой муж. Добавлять ничего не стала. И так ведь все понятно, разве нет? Но красотка отчего-то смотрела так, словно ждала продолжения. Всего пару мгновений они молчали, глядя в глаза друг другу, а затем Кэлен вдруг усмехнулась и чуть подалась к Каре: — И что? Думаешь, ты не можешь быть важнее всего этого для меня? — Конечно, — Мэйсон чуть отодвинулась. Не от Кэлен, нет, а от того, что вдруг зазвучало в красоткином голосе. Что-то такое теплое, мягкое… отчего у Кары в груди начинает щемить, свербить, неприятно и тревожно, а горло перемыкает, запирает тугим, давящим. Черт, вот зачем Кэлен опять это, а? Зачем она так смотрит, с этой чертовой нежностью? Каре от этого плохо… неуютно. Хочется застыть, закаменеть. Или исчезнуть, спрятаться,.. а еще лучше — сказать что-нибудь грубое, жесткое, может даже оттолкнуть красотку — тоже грубо, сильно. Больно. Чтобы эта чертова нежность в красоткиных глазах сменилась обидой, недоумением, еще лучше — страхом. Вот да, именно! Пусть лучше будет страшно Кэлен — и тогда не будет так страшно Каре. На миг, пол мига Мэйсон удивленно задохнулась: она боится? Чего? Чушь какая-то, бред. Подумаешь, смотрит Кэлен с нежностью, подумаешь, говорит, что Кара для нее важна! Что тут страшного-то? Но — страшно. Мэйсон всегда была честна с собой, и сейчас врать себе не стала. Она боится, черт возьми. Не красоткиной нежности, конечно же, а того, что рождается у нее, у Кары, внутри в ответ на эту чертову нежность. Того, о чем она не хочет даже думать, тем более — чувствовать. Да просто потому, что ей нельзя, нельзя это чувствовать! И верить этому тоже нельзя. Это ведь… это делает ее слабой. Слабой, мягкой. А вся её жизнь до сих пор неизменно подтверждала одно: слабой быть опасно. Нельзя. И доверять, верить кому-то, кроме себя, тоже нельзя. Опасно. И Мэйсон страшно сейчас оттого, что ей хочется… хочется поверить Кэлен. Хочется поверить, что она, Кара Мэйсон, преступница с кровавым прошлым и весьма неопределенным будущим, может быть важна. Важна вот этой вот утонченной, приличной, добродетельной красотке с налаженной мирной жизнью… И не просто важна, а даже важнее этой её, Кэлен, налаженной жизни. Так хочется поверить… Но нельзя. И Кэлен нельзя верить. Да и какого черта? Она ж не в себе, она ж сейчас в этом, как его? Да, в аффекте. Она заблуждается. Нет, вероятно, красотка и впрямь сейчас так думает. Правда думает, что Кара ей важнее всего на свете. Мэйсон хмыкнула мысленно: отчего страстное красоткино заявление не перестает быть бредом, не так ли? Кара сглотнула — то самое тугое, раздражающее, что таки растопырилось в горле, перекрыв его. Встряхнулась мысленно: не расслабляйся, Мэйсон. Это не твоя жизнь. Ты попыталась, но проиграла. Ухмыльнулась широко: — Кэлен, не придумывай. Я понимаю, ты не в себе от этих всех новостей, но… — Нет, я в себе! — красотка крикнула, внезапно, громко и еще более яростно. Глаза полыхнули пронзительной синевой, тут же темнея в черный. — Вот сейчас я наконец-то в себе!!! И если я говорю, что ты важнее всего этого, значит так оно и есть! Мэйсон присвистнула восхищенно: хороша красотка, просто дьявольски хороша! Аж губы закололо — так захотелось поцеловать её. Нет, не просто поцеловать — впиться в её губы, пылающие, жаркие, терзать их… Снова заставить её стонать, задыхаясь от наслаждения… Черт! О чем Кара думает? Какие, к дьяволу, поцелуи, какая Кэлен? Новая жизнь Мэйсон закончилась, так толком и не начавшись, а она тут пускает слюни на красоткины губы… Кара снова ухмыльнулась в лицо Кэлен: — И с чего вдруг я стала такая важная? Что, так круто тебя трахнула, что перевернула твое сознание? Кэлен дернулась, мотнув головой, будто взбрыкнувшая лошадь, глаза вновь полыхнули синим, обжигающим, замерла на миг, кажется, и не дыша… и вдруг двинулась на Кару, заставляя её отступить, прижаться поясницей к краю прилавка… и сама, приблизившись вплотную, прижалась к Мэйсон. Уставилась в глаза пристально и шею руками обвила. Улыбнулась вдруг, вновь пугая Кару нежностью — зазвучавшей в голосе, засветившейся теплым, словно на закате, солнцем в глазах : — А если и так? Если эта ночь… ночь с тобой и правда перевернула во мне все? А если я влюбилась? — Кэлен, это смешно, — и опять Кара ухмыльнулась… хотела ухмыльнуться, но вышло как-то… вяло, неубедительно. Жалкая вышла ухмылка-то. Сердце ей что ли помешало? Сдуревшее вдруг сердце, долбанувшееся с разбегу отчаянно в ребра, будто собиралось пробить их, продырявить грудную клетку и выпрыгнуть прямо в руки Кэлен. Нежные, мягкие такие руки… совсем как те воздушные маленькие булочки, что красотка всегда печет к завтраку… Кара сглотнула. А Кэлен улыбнулась еще ласковее: — Да? И почему же ты не смеешься? — Кэлен… — Тсс, — она приложила к губам Мэйсон указательный палец — и спустя полсекунды Кара поймала себя на желании поцеловать его. Но Кэлен уже прикасалась всеми пальцами к её щеке: — Кара… знаешь, как бывает? Ты живешь, и у тебя все хорошо. Тебя все устраивает, ты даже счастлива… И, кажется, ничего больше тебе и не нужно. Ну да, случаются неприятности, тебе что-то не нравится в отношениях, что-то огорчает… но ты закрываешь на это глаза, ты говоришь себе, мол, это у всех бывает, это ерунда, вот это можно исправить, а это — просто забыть. И ты в целом довольна своей жизнью. А потом… что-то происходит. Что-то, что вдруг переворачивает все с ног на голову. Или ты встречаешь кого-то. Кого-то особенного или просто — не похожего. На тебя, на всех, к кому ты привык. И у тебя вдруг будто открываются глаза. И ты оглядываешься на свою жизнь и понимаешь: а ведь она фальшивая. Она не твоя. Ты просто врала, врала сама себе, что счастлива, что у тебя все хорошо. Что именно так ты и хочешь жить… А теперь ты вдруг прозрела, ты вдруг осознала: нет. Это не то, что ты хочешь. Ты никогда не хотела жить так. Но… ты боялась. Боялась потерять даже эту фальшивку… Она скучная, тоскливая даже, рутинная, но… привычная. Тебе комфортно в ней. И менять что-то… страшно. А сегодня, — Кэлен шмыгнула носом и, подняв вверх глаза, поморгала. Сдерживает слезы? Похоже. Справилась, снова встретилась с Карой усталым, но очень твердым взглядом: — Полчаса назад я потеряла все. Мужа, дом, бизнес… — Еще не потеряла, Кэлен… — во рту отчего-то было сухо, и прозвучало хрипло, тихо. Кара облизала губы. А Кэлен усмехнулась: — В моей голове, Кара, это уже произошло. Я уже встретилась с этим. И я знаю, что это может стать реальным, понимаешь? Я уже потеряла веру в мужа. И дело не в том, что он испугался и… — выдохнула с тихой злостью через короткую паузу: — Продал меня. Я и не ждала никогда, что он умрет за меня или что-то такое. Нет. И дело не в том, что он слаб… он и не должен быть всегда сильным. Дело в том, что… — она помолчала, опустив ресницы. — Мы ведь давно боремся с его зависимостью. И, кажется, я знаю об этом все. И я точно знаю, чтобы человек избавился от зависимости — алкоголизм это, или вот игромания, — у него должна произойти переоценка ценностей. Понимаешь? В его жизни должно появиться что-то более важное, чем кайф, который он получает от игры. Что-то более ценное. И я надеялась… — Кэлен вздохнула, покачала головой, усмехнувшись. — А сегодня эта надежда умерла. Наконец-то! Я признала, что ничего важнее игры для Ричарда нет. Я не важнее игры. Не ценнее для него. Я обманывала себя, врала себе много лет. И сегодня я, может, впервые честна сама с собой. Кара, это больно. Но — отрезвляет. Понимаешь? Мэйсон кивнула — отчего-то говорить было трудно. Горло снова стиснуло… Понимает ли Кара? Ха! Еще бы ей не понимать. Когда-то — почти девять… нет, чуть больше... лет назад — она и сама вот так “прозрела”. Кэлен права: так бывает, что-то случается, и открываются глаза. И ты смотришь на свою привычную жизнь так, будто… будто она не твоя. И понимаешь: а ведь и правда не твоя. Девять с лишним лет назад это самое «кое-что» случилось с Карой… Так что да, она очень хорошо понимает… — Я знаю, ты мне не веришь, — Кэлен погладила её щеку. — Ты, наверно, вообще никому не веришь… Но ты меня понимаешь, я вижу. Мэйсон снова кивнула. Понимает. И… нет, еще не верит, но очень хочет. Хочет поверить. Только вот… уже, наверное, поздно. — Кара… — Что? — Мэйсон вздрогнула. С чего бы вдруг? А, да, эта чертова нежность в голосе Кэлен: от нее сердце начинает сходить с ума. — Как это произошло у тебя? Как ты осознала, что живешь не своей жизнью? В тюрьме? — В тюрьме? Нет, — зачем красотка спрашивает её об этом? И почему… почему ей хочется рассказать? Мэйсон никогда никому об этом не рассказывала. Она не верит никому. И красотке не верит. Но отчего-то рассказать хочет… Кара облизнула губы, опустив голову, и теперь смотрела на Кэлен исподлобья: — До тюрьмы. Я… — черт! Кара нахмурилась. Да не хочет же она говорить об этом! Или все-таки..? Она много лет держала это в себе. Просто не думала, не вспоминала. А если вдруг и всплывало, гнала, гнала эти мысли прочь. Она точно не собиралась ни с кем делиться этим. Не хотела. Говорят, исповедь приносит облегчение, но Мэйсон в это не верила. А сейчас что же — поверила? Похоже на то… Может, и впрямь рискнуть? Может, и впрямь полегчает? Кэлен вот ждет, смотрит… с этой своей чертовой нежностью. И без жалости, что важно. Если бы она начала жалеть, Кара бы точно ничего не рассказала, нет. А так… можно рискнуть. Мэйсон вскинула голову, уставилась в глаза красотке: — Я родила ребенка. Мальчика… Кэлен глаза распахнула, ахнув, тут же зажала рот ладонью, сняв её с шеи Кары. Видимо, пыталась сдержать вопросы. Мэйсон усмехнулась: что толку прикусывать язык, если эти вопросы светятся в синих глазах? Кивнула, отвечая на все сразу: — Почти десять лет назад. От Рала. Сына мне даже не показали, Дон забрал его сразу после рождения. Я не знаю, что с ним. Не знаю, жив ли он, — странно, говорить было нетрудно. И не больно даже. Мэйсон вообще ничего не чувствовала: просто сообщала Кэлен информацию, вот и все. Правда, глаза пришлось отвести. Смотреть в глаза красотки она не могла отчего-то. А в общем, понятно, отчего: там, в глазах Кэлен, была сейчас боль, которую не чувствовала Кара… И, черт возьми, Мэйсон боялась встретиться с ней! А Кэлен вдруг взяла её за руку, выдохнув едва слышно: — Почему… почему он так поступил с тобой? — Потому что я его собственность. Была, — объяснять не хотелось. Кара уже жалела, что решилась рассказать. Облегчения не почувствовала, а разговор начал тяготить. Надо бы его как-то свернуть. Ибо не хочет, не желает она цитировать Кэлен слова Рала, что так и звучат в голове все эти почти десять лет: «Ты солдат, Мэйсон, боевик. И убийца. Такой, как ты, ни к чему быть матерью». А самое страшное… самое страшное, что она тогда согласилась с Доном. И не потому, что она убийца. Ну, убийца и убийца, в той жизни это было… привычно, что ли. Да какого черта? Она этим гордилась! Она упивалась своей силой, властью над людьми… людишками. Тогда ей нравилась её жизнь, деньги, роскошь, разгульное веселье. Ей нравилось, что она может получить что угодно — и кого угодно, — стоит только захотеть. И ребенок ей был не нужен. Не вписывался он в эту жизнь. Мешал. Так что Кара не просто не возражала — она рада была, что Рал избавил её от обузы. Что он сделал с ребенком? Она не знала. Да и, откровенно говоря, ей было все равно. Абсолютно. Потом пришлось мучиться с молокоотсосами и маститом, и Мэйсон проклинала сама себя — за то, что не сделала аборт. А почему не сделала, кстати? Потому, что… беременность казалась настолько невозможной, что когда это случилось, Кара просто не могла поверить. Она упорно игнорировала перемены в своем организме, объясняя их чем угодно: отравилась, перепила, переутомилась, еще что-то… Не специально объясняла, это словно бы само собой получалось. Отрицанием называется такая реакция, Мэйсон много позже, уже в тюрьме, прочитала об этой психологической защите. А тогда она отрицала свое интересное положение до тех пор, пока, что называется, пузо на нос не полезло. И делать аборт, не рискуя своим здоровьем и даже жизнью, стало поздно. Смешно. Кара ведь дурой никогда не была. И наивной перестала быть годам к восьми уже. А тут вдруг так прокололась! Правда, очень смешно. А самое смешное, что она все не верила. Даже когда уже пузо. Даже когда Рал, обративший, наконец, на это пузо внимание и услышавший на свой вопрос от Кары: «Да не знаю я, хрень какая-то. Заболела, что ли?», ржал над ней, как обезумевший, просто рыдал от хохота. Она пыталась не поверить и врачу, к которому Дон отвез её. Да что там… кажется, Мэйсон до самых родов так и не верила, что все это происходит с ней. А избавившись от ребенка, мастита и лактации, забыла все, как страшный сон. Думала, что забыла… Видимо, с этой беременностью что-то… нет, еще не изменилось, но начало меняться в ней. Когда оно проявилось? Примерно полгода спустя. Да, Рал отправил её доставить деньги какой-то семье. Обычной семье, не банде. Что это за люди, почему Дон посылает им кэш, Мэйсон не спрашивала. Не её дело. Она просто пришла, просто потребовала хозяйку… как её звали-то? Забыла. Да и какая разница? Хозяйка — пожилая, пухленькая, просто-таки сияющая какой-то… слащавой добротой, от которой Каре мгновенно стало не по себе, — вышла с младенцем на руках. Щекастым блондинчиком месяцев пяти от роду. Примерно. Мэйсон, помнится брезгливо поморщилась, бросив на него взгляд. А он… глянул вдруг ей прямо в глаза. Зелеными глазами. Зелеными. Хотя в этом возрасте у малышей, светлокожих и светлооких, глаза-то обычно серо-синие, словно сумрачное небо над океаном. Потом они у кого перецветают, у кого нет... но чтобы вот так, сразу от рождения зеленые — это редкость. Большая редкость. До того момента Кара видела лишь одного зеленоглазого младенца — себя. На единственной сохранившейся цветной детской фотке. Мэйсон как раз там было полгода или около того. И вот — этот пацан. Она… да ничего она тогда не подумала, оторопев, растерявшись. И сердце... не то чтобы екнуло… оно превратилось в волну, что с разбега разбилась о скалу и осыпалась миллиардом колючих капель. Черт его знает, что с ней произошло в те мгновения, но вышла из этого дома уже другая Кара Мэйсон. Протрезвевшая, как точно подметила Кэлен. Нет, Мэйсон, само собой, поняла это не в ту же секунду… но некая пружина, что начала сжиматься во время беременности, теперь стала стремительно разжиматься. И выстрелила спустя короткое время. Когда это случилось? А! Какая разница? Случилось. В один момент её буквально затошнило от жизни. Той жизни, которую еще вчера она так ценила, той жизни, которой еще вчера она дорожила, наслаждалась… а главное, считала своей, правильной… была уверена, что эта жизнь — предел мечтаний. — Так это был твой ребенок? — Что? — Ну, на руках той женщины. Ребенок с зелеными глазами — он был твоим? — Я не… — Мэйсон осеклась. Что такое? Кэлен смотрит с настойчивым интересом. И сочувствием. Не обидным, потому что не было в нем унижающей жалости. Но, черт возьми, почему она так смотрит? И эти вопросы… Кара что, все же рассказала… то есть, она сейчас не думала, а говорила? Вслух? Да как так-то? А Кэлен все смотрит. И поглаживает пальцами её шею… от этого по позвоночнику бежит теплая щекотка, и в груди тепло. Только все время хочется сглатывать. И пить. Еще лучше — выпить. Что-нибудь убойное. Мэйсон сглотнула, вздохнула: — Не знаю, Кэлен, — отвела глаза. — Вернуться в тот дом я не решилась. Не смогла. Запретила себе думать об этом. Но… я поняла, что не хочу больше так жить. Что это не моя жизнь. Ну, ты в курсе… — Да… — кажется, красотка не произнесла это. Кажется, это ответили её глаза. Мэйсон кивнула: — Ну вот. Я захотела изменить свою жизнь. — Уйти из банды? — Уйти… — Кара усмехнулась. — Из Семьи не уходят по доброй воле. Из Семьи есть две дороги: умереть или… убить Дона. После чего все равно придется умереть — банда покарает за это. — Ты жива. Нашла третий путь? Мэйсон прищурилась: насмехается? Нет. Смотрит все так же, с сочувствием и нежностью. Без иронии. И жалости нет. Хорошо. Но эта чертова нежность! Кара не может больше выдерживать её. Просто не может. Пусть эта чертова нежность свалит из красоткиного взгляда! Мэйсон вздохнула, на миг отвела глаза: — Кэлен… это ведь, похоже, все из-за меня. Я привела беду в твой дом… — замолчала с новым тяжелым вздохом. Кэлен возненавидит её, когда узнает правду. Ну, а как иначе? Кажется, и в самом деле именно Кара причина нынешних красоткиных проблем. Да, Рал хотел вернуть её. Точнее, не столько саму Мэйсон, сколько кое-что, что она надежно спрятала — как раз перед арестом. Кое-что очень ценное. Страховка Каре — и угроза Ралу. Конечно, он жаждал заполучить это. Но не мог. Конечно, он мечтал убить Кару — и тоже не мог: знал, что после её смерти это самое “кое-что” из потенциальной опасности превратится в реальную. Значит, он ждал и следил за Мэйсон. Не сам, конечно, в Семь… в банде достаточно людей. Значит, он понял, что Кэлен стала дорога Каре. Хотя как он мог об этом догадаться? Скорее всего, просто предположил. Предположил и рискнул. И ведь попал в яблочко! Наверняка все было подстроено. И Кара совсем не удивится, если узнает, что и Зеда к Ричарду подослал Дон. Правда, она никого с таким именем в банде не помнила, но… черт его знает, с кем Рал завел дела. За почти девять лет много воды утекло. Так что да, Зеда к Сайферу наверняка подослал Рал. Кинул наживку, и бедный Ричад радостно её заглотил — вместе с крючком, само собой. Дон дождался, подсек… и поймал сразу трех рыб. Игрок. Стратег. Всегда гениально манипулировал другими, уж Мэйсон-то на собственной шкуре это знает. И зачем Ралу понадобился такой сложный план, тоже знает. Просто явиться сюда и, например, угрожать Кэлен он не мог: в такой ситуации Кара имела бы полное право его убить. По кодексу Семьи, самим Ралом, между прочим, придуманным. Кара могла бы убить Дона, и банда не стала бы ей мстить, потому как по законам банды в этом случае Мэйсон защищала бы свое. Свою женщину, если точнее. Ну, Кара ведь не дура, и если бы ей пришлось убить Рала, Семье она бы представила Кэлен как свою женщину. Дон тоже не дурак. И такой вот план вполне в его духе: подсадить Ричарда на иглу азарта, выиграть у него все, а главное — Кэлен. Лишив тем самым Кару возможности объявить красотку своей. И защищать. Все это Мэйсон и рассказала Кэлен, уставившись в черную, задраенную снаружи стальным ставнем витрину-окно. Слова отчего-то подбирались с трудом, еще труднее их было выдавливать из себя, по капле, спотыкаясь. Рассказала. Замерла, сжалась внутренне, ожидая реакцию Кэлен. Тут же разозлилась сама на себя: какого черта, почему ей опять страшно? Она же знает, как отреагирует Кэлен — как любой человек на её месте, возненавидит Кару. Ну так и чего она ждет? На что надеется? Вот именно, надеется… чертова красотка снова дала ей эту гребаную надежду: на то, что Мэйсон важна. Важна настолько, что… может быть… Кэлен простит её. Хотя, спрашивается, зачем? Зачем ей, Каре, чертова нежность в глазах Кэлен? Пусть в них будет ненависть. Ненависть, отвращение и страх. Так легче. Привычнее. И Мэйсон будет проще… проще расстаться со своей так толком и не начавшейся новой жизнью. Да, точно, пусть Кэлен поможет ей своей ненавистью. Кара покосилась на красотку. Странно. Ненависти нет. В глазах Кэлен — да, точно — все та же нежность. И в прикосновении её пальцев к щеке Мэйсон тоже нежность. Осторожная, невесомая. Кара нахмурилась: нестерпимо захотелось отстраниться от этой нежности пальцев, от нежности взгляда… но отчего-то она не смогла. Отчего-то она сделала совсем странное — опустила ресницы и прижалась щекой к пальцам, к ладони… Сглотнула, сообщила хрипло — совсем в горле пересохло! — и ворчливо: — Ты должна злиться. И ненавидеть меня. — Да? — Кэлен хмыкнула. — Прямо таки должна? Кара глянула на нее: синие красоткины глаза смеялись сквозь чертову нежность. Нахмурилась, повторила упрямо: — Должна. — Да, — теперь Кэлен согласилась. — Наверно должна. Только не могу, Кара, — и усмехнулась, нет, кажется, даже хохотнула: — Благодарность мешает. А еще я в тебя влюбилась, помнишь? Мэйсон закатила глаза, но вздохнула облегченно: ну вот, красотка злится. Злится же, совершенно точно! И прячет свою злость за… как же это слово… да, за сарказмом. Влюбилась она, конечно! Кара ухмыльнулась: — Смешно. — Ага, — улыбка, что так и сияла в глазах, перелилась на губы Кэлен. И они, губы-то, вдруг оказались близко, невозможно близко. Шепнули: — Только ты опять не смеешься, Мэйсон… Нет, Кэлен её не поцеловала — хотя в тот миг Кара была уверена, что поцелует. Да по всем законам жанра должна была! Нет, ну правда, в фильмах — слезливых-сопливых и не очень — в такие моменты герои обычно сливались в страстном поцелуе. И, кстати, Мэйсон всегда это казалось… нелепым. Нелогичным. А сейчас что же? Она сама ждала этой вот нелепости? Обхохотаться просто. И хорошо, что Кэлен не поцеловала. Очень хорошо. Иначе Мэйсон чувствовала бы себя героиней той самой слезливо-сопливой нелогичной мелодрамы. Дурацкое чувство! Но Кэлен не поцеловала, остановилась, слегка, едва ощутимо касаясь губами губ Кары и смотрела в глаза. Долго, секунды три, заставив Мэйсон буквально корчиться внутри от… ну вот от этого самого, непривычного, непонятного, раздражающего, мучительного чего-то... от которого ей жутко не по себе. И невыносимо хотелось сбежать от этого — в задраенное ставнем окно или в спасительную злость. Мэйсон уже и побежала — в злость, конечно, не в окно, уже начали сжиматься кулаки и затвердевать челюсти, когда красотка — слава Богу! — моргнула, выдернув, словно иглу, свой взгляд даже не из глаз — из души Кары, и, отстранившись, спросила: — Так как тебе удалось уйти из банды?