На грани

pov Фиалка

      Занавески соприкасаются. И становится как-то привычнее. Так уже намного лучше. Теперь в глаза уже не бросается летающая под лучом холодного весеннего солнца пыль, она оседает на тумбе, как и надежда привыкнуть к дневному свету.       Снова погруженная в приятный полумрак, четырнадцатая комната пахла пылью, лекарствами, дешевым парфюмом, краской для волос и чем-то ещё — чужим, тяжёлым, будто кто-то притащил сюда улицу вместе с грязным снегом на подошвах ботинок. Привычный аромат зеленого чая и простого увлажняющего крема теперь перебивал неприятный отталкивающий запах спирта. Наверное, этот запах не был бы мне так противен, если бы кто-то из нас регулярно приносил в спальню бутылку-другую. Но я уже перестала морщить крылья носа. Я спокойно села на своей кровати, поджав под себя ноги, и наблюдала за Безумцем исподтишка, стараясь делать это не слишком заметно. Окидываю взглядом комнату: все кровати аккуратно застелены и накрыты старомодными жесткими покрывалами, кроме одной верхней, прямо над Безумцем, где скомканное одеяло откисало и набиралось сил после проигранной ночной битвы с Бестией. Но взгляд снова опустился на Безумца, посапывающего сном беспомощного младенца.        Он лежал на нижней койке Гнили, закинув руку на глаза, будто свет небольшой лампы причинял ему физическую боль. Хотя света в комнате почти не было — только тусклая настольная лампа возле окна, да серый вечер, медленно заползающий внутрь через стекло. Но шторы здесь служили вратами, что непреклонно отказывались пропускать любой наружный свет внутрь; будто комнату запрещалось заполнять естественным светом. Остальные девчонки ушли вниз, в подвалы. Меня оставили «присматривать». Как будто я нянька. Гниль никогда не спрашивает — ставит перед фактом. Она не терпит созерцаний, она любит стратегии. Хотя, возможно, именно поэтому меня и оставили. Я умею сидеть тихо. А кто еще справился бы с такой непосильной задачей?        Безумец сначала вообще не разговаривал. Только иногда усмехался сам себе, будто слышал в голове что-то смешное. Или страшное. В Доме это часто одно и то же. Потом я заметила, что у него во сне прорываются странные бессвязные звуки или фразы изо рта.       Я рассматривала его украдкой.       Когда-то он был Вожаком. Настоящим. Из тех, про кого рассказывают младшим шёпотом. Теперь же передо мной лежал худой парень с воспалёнными глазами и руками человека, который слишком часто сжимал кулаки. В нём всё ещё оставалось что-то опасное. Даже сейчас. Даже в таком состоянии. Особенно в таком состоянии.       Я перевела взгляд на свою тумбу, потупившись на приборы для выведения татуировок и краски. Вздохнула и снова резко перевела внимание на Безумца.       — Чего пялишься? — вдруг спросил он, не убирая руку с лица.       Я не вздрогнула. Только пожала плечами.        — Изучаю.       Он хрипло усмехнулся.       — Как жука под стеклом?       — Скорее как человека, который почему-то ещё жив.       После этих слов он наконец убрал руку и посмотрел на меня. Взгляд у него был мутный, но внимательный. Слишком внимательный для сумасшедшего.       — А ты добрая, Фиалка.       — Это оскорбление?       — Это диагноз.       — А ты кто, доктор?       Он усмехнулся и сел, опираясь спиной о стену. Куртка Гнили валялась рядом с ним, на полу стояла кружка с давно остывшим чаем. К чаю он так и не притронулся.       За стеной кто-то пробежал по коридору. Далеко хлопнула дверь. Дом жил своей обычной вечерней жизнью: шумел трубами, скрипел половицами, дышал сквозняками. Иногда мне казалось, что ночью он становится живее, чем днём.       Я поднимаюсь с места, обуваюсь в тапочки и прохожу вдоль своей кровати, подбираюсь ближе к нему, несмотря на источник страха, который ощущаю в Безумце после всего услышанного о нем.        — Можно спросить? — осторожно начала я, усаживаясь на край кровати Гнили.        — Уже спрашиваешь.       — Почему ты до сих пор называешь себя Вожаком? — переминая края рукава своей кофты, осторожно подбирая слова, наконец спрашиваю и усердием воли перевожу более уверенный взгляд на его бледное костлявое усталое лицо. По краям его голову огибают сальные черные волосы, сосульками свисающие на сантиметр ниже плеч, которые мне кажутся жутко тяжелыми и вызывают зуд у собственной головы.       Безумец улыбнулся. Но не весело.       Так улыбаются люди, которым наступили на старый перелом.       — А кем мне ещё себя называть?       Я задумалась.       Честно — не знала.       — Стаи ведь больше нет.       — Нет, — спокойно согласился он. — Стаи нет.       Он сказал это слишком спокойно. Будто говорил о погоде. Но пальцы его дрогнули. Совсем чуть-чуть.       — Тогда почему?..       — Потому что если я перестану быть Вожаком — значит, всё это действительно закончилось. Значит все это было напрасно.       Тишина повисла между нами тяжёлой ниткой.        Я смотрела на него и вдруг впервые подумала, что Безумец не держится за власть. Нет. Он держится за прошлое так, будто без него развалится на части.       — Ты скучаешь по ним? — спросила я тихо.       Он долго молчал.       — Иногда мне кажется, что я вообще не помню их лиц, — наконец сказал он. — Только Имена. Голоса. Драки. Запах сигарет и травы в комнате. Чьи-то ботинки посреди прохода. Как орали друг на друга ночами. Как ругались, когда один вечно забывал использованные презики в спальном мешке. А потом… Вечное стало былью.       Он вдруг опустил голову. Я не могла разглядеть его эмоцию за волосами, но ощутила грусть и услышала всхлип. Он снова поднял голову, усмехнулся и покачал головой.       — Знаешь, что самое мерзкое?       Я отрицательно качнула головой.       — Что со временем ты начинаешь скучать даже по тем, кого ненавидел.       Свечка на тумбочке дрогнула от сквозняка. Я на мгновение подумала, что Бестия на моем месте уже бы давно раскрасили физиономию Безумца своим ботинком.       Я опустила взгляд на свои руки. Мне вдруг стало не по себе. Не страшно — именно тяжело. Как будто я случайно заглянула внутрь чего-то слишком взрослого для меня.       — А ты хотел быть Вожаком?       Он рассмеялся. Настояще. Коротко и хрипло.       — Никто не хочет быть Вожаком, Фиалка. Просто однажды Дом решает за тебя.       Я вспомнила Гниль. Хотя она ведь не была официальным Вожаком для всех в Доме. Но с ней считались. К ней прислушивались. По крайней мере, все наши девки.        Вспомнила и мрачного Ворона, который не может самостоятельно что-то решить. Но Дом выбрал именно его главным среди Вожаков.       Даже Витязя. Который пытается казаться старше и принимает решения, но страдает из-за непосильной ноши на своих плечах.       И почему-то поняла, что Безумец как никогда прав.       Безумец смотрел куда-то мимо меня, в стену, между шкафом и входной дверью, мимо зеркала, которое было в паре миллиметров от его взгляда, но было ощущение будто видел что-то своё, его взгляд в стену не казался мне таким уж пустым.        — Вожак — это не тот, кто ведёт стаю, — тихо произнёс он. — Это тот, кто остаётся последним, когда всё начинает рушиться. А Дом… ты сама видишь.       Я с любопытством выдвинулась вперед и повернула голову, пытаясь увидеть в стене то же, что видит он. Но не понимала. Он повернул голову. Наши лица оказались так близко, что мне стало неловко. Я ощутила его дыхание и повернула голову прямо. Ум подсказал мне отстраниться, но мне не хотелось. Он усмехнулся, будто ощутил что-то давно забытое. Но не прикоснулся ко мне и пальцем.        Я хотела спросить ещё что-то. Что-нибудь важное. Что-нибудь про Дом. Про то, почему взрослые здесь всегда выглядят уставшими. Про то, почему все так цепляются друг за друга, даже когда ненавидят.        Но в моей голове застыл немой вопрос: «Что я должна увидеть?» и только мои губы дрогнули, как он прислонил палец к своем губами, а затем тихо, глядя мне прямо в глаза, произнес:       — Дом рушится. — коротко ответил он. Я опешила и напряженно отстранилась.        И дверь комнаты внезапно распахнулась. Безумец резко прислонил ладонь левой рукой к виску и опустил голову, зашипев от головной боли.       — Вы чего тут как на похоронах сидите?.. — раздался голос Кудряшки.       Она замерла на пороге, переводя взгляд с меня на Безумца. В руках у неё был надкусанный бутерброд с колбасой и чашке свежего еще дымящего чая из столовой, волосы растрёпанны после улицы, а щеки все еще розоватые от холода.       — Ой. Я помешала? — смущенно спросила Кудряшка.       Безумец тут же снова ухмыльнулся своей кривой улыбкой и откинулся обратно к стене. Будто за секунду надел прежнюю маску.       — Да нет, малая. Мы тут обсуждаем, как правильно сходить с ума.       Кудряшка нахмурилась.       — Тогда вам точно нужен чай.       И почему-то после этих слов в комнате стало немного теплее. Я вспомнила о чашке чая, оставленной на полу специально, чтобы гость не зазнавался, так как на тумбах у нас разрешены только чашки обитательниц.       — В самом деле. Тебе нужно много воды. Чай тоже сойдет, — обратилась я к Безумцу, — Пей чай сейчас, а я пока сбегаю принесу тебе из столовой завтрак, заодно и свой прихвачу. Кудряшка, останешься с ним на пару минут? Я мигом. — я встала с насиженного места и обратилась к новенькой, попросив ее не покидать комнату до моего возвращения. Кудряшка не успела ничего ответить и только пожала плечами, находу откусывая свой бутерброд и допивая чай.        Я поспешила скорее покинуть комнату и оставила новенькую разбираться с ним наедине. Плохая ли я в этой ситуации? Может. Но я же не оставила ей Безумца насовсем. Чувырла бы уже давно беззаботно смоталась из комнаты. Даже обдумывала, что стоит прихватить и для Кудряшки что-нибудь вкусное. И мой желудок начинал давать тихие сигналы, что я голодна. Тогда я ускорила шаг.       Пока я шла по коридорам к столовой, мне всё время вспоминались его слова. Не про вожаков. Не про стаи. И даже не про Дом. А про то, что со временем начинаешь скучать даже по тем, кого ненавидел.       Раньше мне казалось, что взрослеть — это переставать скучать. Теперь почему-то казалось наоборот. И эта мысль мне совсем не понравилась.