Я знаю дорогу

Персиваль нехотя разлепляет глаза. На лестнице кто-то шумит. Мужчина переворачивается на другой бок и прикрывает глаза, в надежде ещё доспать, но он точно знает: это бесполезно. В окна льётся тёплое жёлтое солнце. Мистер Грейвз, даже если очень хорошо постарается, не сможет вспомнить, когда последний раз просыпался засветло. Третий день заслуженного отпуска. Маленький светлый городок при заповеднике, затерянный среди холмов и лесов, носит витиеватое название на старинном наречии. В переводе значит «Берег реки под рекой», или где-то очень близко. Гродок имеет с Нью-Йорком разницу во времени в несколько часов. Внутреннее восприятие времени безнадёжно сбито, и это помогает на какое-то время обмануть бессонницу. Но Грейвз знает, что это ненадолго. Начальник Аврората не был в отпуске года три. Или все пять. Когда усталость приобрела хронический характер, Грейвз дал себе слово съездить куда-нибудь, как только работы станет поменьше. Или, в крайнем случае, выспаться. Но в стране было неспокойно, и работы меньше не становилось. В отпуск он отправился специальным распоряжением Серафины Пиквери, когда невооружённым глазом стало заметно, что с главой Аврората что-то не так. Персиваль Грейвз мог бесконечно долго делать вид, что всё абсолютно нормально, и даже сам в это верить. И он делал вид. И он верил. Но восстанавливающие зелья могут быть сколько угодно качественными и действенными, но человеческое тело нуждается в нормальном сне и восстановлении, каким бы крепким оно ни было. Не то чтобы работы действительно стало меньше, но мадам Президент не могла позволить себе терять людей так бесславно – путём выгорания. В голове до сих пор проносится гневное выступление Пиквери по поводу такого вопиющего нарушения дисциплины. Помнится, она говорила долго и, как обычно, сдержанно. Но то, как она плотно поджимала губы, выдавало крайнюю степень недовольства - Грейвз знает Серафину достаточно хорошо, чтобы уловить это. Длинную витиеватую речь президента можно резюмировать одной фразой: «Предоставляя отпуска, министерство в первую очередь заботится не о сотрудниках, а о себе, обеспечивая нормальную работу кадров, и, следовательно, всей системы. Так что будьте добры, ради общего дела отдыхать вовремя». Грейз только усмехается. За окном тихо тлеет июнь. Городок совсем маленький – пересечь от края до края можно за несколько часов. Крохотный, спящий в объятиях лесистых холмов и меловых скал, городок пылает в июне ирисами и ранней черешней. Грейвз коротко кивает в знак приветствия, когда массивная дубовая дверь отворяется сама по себе – здание маленькой частной гостиницы живое, как и почти все здания города. Массивный дом пронизан магией, воздух почти что электрически искрится, наполненный запахами июня и свежего дерева. Магия впиталась в стены накрепко. Грейвз уверен: перед тем, как дом переделали под гостиницу, здесь было родовое поместье. Стены отделаны резным светлым деревом – диковинные силуэты птиц и зверей неподвижны, но прорезаны до каждой мелочи: перышек и выражений глаз. На лестнице тихо. Грейвз выходит на улицу. Из трубы на летней кухне идёт дымок – кто-то из постояльцев уже проснулся и вовсю стряпает завтрак. В густом цветочном запахе едва угадывается привкус дыма, и, всё ещё, едва уловимо, запах холодной росы. Живописный двор, усыпанный лепестками отцветающего шиповника, окружён живой изгородью. На нагретом крылечке дремлет здоровенный рыжий кот. Разбуженный скрипом двери, он просыпается и лениво тянется. -Доброе утро, прохвост, - добродушно усмехается Грейвз, когда рыжее чудище начинает тереться об ноги и оставляет на брюках рыжую шерсть. Персиваль обычно завтракает в маленькой закусочной в нескольких минутах ходьбы от гостиницы. В городе всего несколько сравнительно широких улиц, приспособленных для езды – в остальном только узкие дорожки. У Грейвза язык не повернётся назвать это место городом: поселение, маленькая деревенька, но никак не город. Даже не городок. Малоэтажные дома рассеяны на большом расстоянии. Крыши, крытые цветной черепицей, утопают в зелени. Так далеко от остального мира, так далеко, так тепло и неспешно, изо дня в день в своём ритме. Небо чистое – день обещает быть тёплым. И долгим. Почти бесконечным. Грейвз глубоко вдыхает и закатывает рукава летней рубашки. Вообще Берег Реки под Рекой слишком, до неясной тоски тонок и идеален, со всеми своими пряничными домиками и дорожками, запахами и странными традициями – игрушка, картинка из книги старинных сказок. Возможно, затяжной сон. На летней веранде, несмотря на ранний час, оживлённо. Персиваль оглядывается в поисках свободного места, случайно цепляет плечом кашпо с петуниями. Белые лепестки подрагивают на ветру. На полу играют блики – стены беседки увиты девичьим виноградом, солнце сочится через молодые листья. Веранда наполнена звуками – голосами и звоном посуды, пульсирующими солнечными тенями. Пахнет петуниями, свежей выпечкой и чем-то пряным и очень знакомым. - Доброе утро, - приветствует его смуглый парень за барной стойкой, быстро раскладывая по тарелкам тушёную красную фасоль с овощами. -Доброе утро, Марк, - Грейвз забирает поднос. Тарелка с фасолью, румяная кукурузная лепёшка, ещё тёплая, и пузатый глиняный чайник с травяным отваром. Грейвз думает, что, пожалуй, не отказался бы от чашки-другой крепкого кофе, но тонкая глазурованная пиала невесомо приземляется на поднос. Здраво рассудив, что упущенное вполне можно наверстать позже на работе, Грейвз направляется к свободному столику в углу. Поднос с едой послушно плывёт следом. Люди всё прибывают. Персиваль отмечает про себя, что здесь очень много местных, особенно молодёжи: видимо, жители Берега Реки под Рекой любят завтракать в компании. Они сильно выделяются в общей массе людей: смуглые, одетые в основном в белое и зелёное. Тихо разговаривают и часто и громко смеются. Персиваль выбирает столик в конце веранды, подальше от людей, и неспешно принимается за еду. Девушка, в длинном зелёном платье с кистями по краям подола и рукавов, со смехом ловит плывущую по воздуху тарелку с лепешками – они падают и рассыпаются по столу. Тонкие тканные кисти описывают в засвеченном воздухе полукруг. - Ты просто сама ловкость, - отзывается другая девушка, на полголовы ниже, уже проворно ломая в руках хрустящую хлебную мякоть. В распахнутых глазах на мгновение мелькает растерянность. -Кто бы говорил, - девушка в зелёном ставит пустую тарелку во главе стола. – И дождись остальных. - Не сердись, мы же любя, - мальчик лет десяти пожимает узкими плечами. Ставит на стол чайник. Девушка фыркает. Кажется, она у них за старшую. - Между прочим, очень вкусно, - младшая беззастенчиво окунает кусочек лепёшки в стеклянную пиалу с вареньем. –И пока ты дуешься, мы всё съедим. Девушка в зелёном стирает с носа младшей сестры капельку варенья. Кисти с рукава платья окунаются в чай. Из рукава выпадает палочка и с глухим деревянным стуков катится по столу. Сбивает наполненную чаем пиалу. - Без неё совсем никак? – интересуется между делом младшая, увлечённо слизывая с пальцев варенье. Ягодный сироп липко блестит на узкой ладони. Девушка так и застывает в воздухе. Полотняная скатерть стремительно пропитывается чаем. - Ты не понимаешь. Там так принято. Я должна привыкнуть, помнишь, я, - Грейвз почти не слышит её со своего места. - Просто скажи, что тебе с нею спокойнее. Как будто иначе мы будем меньше тебя любить, - девочка бесцеремонно хватает липкими руками палочку за кончик и передаёт сестре. –На. И больше не теряй. У местных есть одна особенность, которая кажется Грейвзу слишком странной, почти дикой: многие маги не носят с собой палочки. Мужчина отводит глаза, уткнувшись в свою тарелку. Конечно, когда около трети жителей - лигны*, стихийные маги, это не так уж странно. Откуда произошли лигны, толком никто не знает. Многие считают, что это потомки наяд, дриад и других волшебных существ и волшебников. Они особенно остро чувствуют магию вокруг себя и виртуозно владеют беспалочковой магией. Грейвзу эта версия кажется вполне правдоподобной. Дети наконец усаживаются за стол. К ним подходит ещё несколько человек с подносами. Пряная фасоль оказывается мягкой и необыкновенно вкусной, хотя Персиваль никогда особенно не любил бобовые. Он наполняет пиалу чаем во второй раз. Пустая тарелка легко вспархивает со стола и устремляется на кухню. Марк, сосредоточенно воздев руки к потолку, руководит целой стаей тарелок, одновременно поднявшихся в воздух. Со стороны выглядит комично. Тарелки совершают круг и собираются в стопку. Грейвз почти уверен, что Марк тоже лигн. Наблюдая за парящими тарелками, Персиваль не может удержаться от улыбки. В чае определённо есть мята и листья смородины. И что-то ещё, ни то пряное, ни то ягодное и смутно знакомое, но он никак не может понять, что именно. Грейвз смахивает рукавом крошки со скатерти. Скатерть из грубого домотканого полотна, шершавая на ощупь. Круглый столик на одну персону – специально для таких одиноких путников, которые привыкли завтракать сами по себе и наблюдать со стороны. В центре тонкая стеклянная ваза с охапкой жёлтых болотных ирисов. Тонкие лепестки, жилистые на просвет, плавно сложно изогнуты. Ирисы похожи на акварельные пятна. Персиваль невольно проводит пальцем по одному из лепестков. От прикосновения они растворяются в воздухе. Персиваль кладёт на стол пару монет и решительно поднимается. Он точно знает, куда отправится сегодня. *** Шумная рыночная площадь осталась далеко позади. Дорожка становится всё уже и уже, а переплетённые ветви над головой – всё ниже и ниже. Влажно пахнет прогретой землёй. Тропинка виляет вниз, под холм, где в сырой низине к концу весны едва-едва сошёл снег. Земля топко хлюпает под ногами. Вечнозелёные тисовые ветки склонились к самой земле. С частым треском вспархивает стайка вспугнутых птиц. Дорожка обрывается как-то слишком внезапно у крыльца маленького низкого дома, наполовину вросшего в холм. Покатая крыша устлана мягким мхом. Грейвз останавливается у двери и несколько секунд медлит, прежде чем постучать. Дверь приоткрыта. Чтобы войти, ему приходится пригнуться. Колокольчик над дверью коротко звонко тренькает. -Добрый день, - Грейвз оглядывает помещение в поисках кого бы то ни было. В доме крепко пахнет душицей и орехами, и совсем не по-летнему – облепихой. В носу щекочет и невыносимо хочется чихнуть, но Грейвз сдерживается. В лавке целительницы нет прилавка – вдоль стен многоярусные застеклённые полки, уставленные разными разностями: горшочками, коробочками и склянкам. Вдоль стеллажей свисают пучки трав и гирлянды красного сладкого лука. - Добрый день, -громче повторяет Грейвз, переминаясь с ноги на ногу. -И тебе добрый день, кто бы ты ни был, - голос раздаётся с другого конца комнаты, немного глухой, будто спросонья. Из-за потайной двери не спеша выходит сухонькая старушка, одетая в длинное красно-коричневое платье и накидку. Остроносые деревянные башмаки звонко цокают по дощатому полу. Грейвз неотрывно смотрит на её несоразмерно большую тень, ползущую по стенам – из освещения в комнате только блуждающие светильники под потолком – тарелочки с горючим маслом, мерцающие мягким жёлтым, и тени от них большие и странные. Потолки высокие – помещение занимает внутренность холма. - Приветствую вас, миссис… - Джанина, - кивает она. Имя вспыхивает в полутьме по-птичьи скрипуче. Вблизи она оказывается совсем маленькой, её макушка едва доходит ему до плеч. У неё ссохшееся, с красновато-древесным оттенком, лицо. Только глаза невероятно живые и пронзительные, с отражёнными пятнами жёлтого света. – Ни к чему церемонии. - Мистер Грейвз, к вашим услугам, - мужчина коротко наклоняет голову в приветственном поклоне. - Присаживайся, - кивает хозяйка на большой мешок в углу. Грейвс не успевает ничего ответить, когда мешок, набитый пшеном, мягко тыкается под ноги. Персиваль будто против воли садится. В целом это удобно, хотя он чувствует себя немного глупо. Другой мешок бесшумно подплывает по воздуху и опускается за спиной Джанины. Она плюхается на него, даже не оборачиваясь. В воздух взвивается облако пшённой пыли. - Ох ты, - неловко причитает старушка. За её спиной царственно расправляются полы тёмно-зелёной накидки. Накидка схвачена на груди старинной медной брошью. Целительница смотрит пристально и цепко, запоминая. Грейвз не отводит взгляд. У старой лигны яркие и блестящие глаза, глубоко тёмно-серые в водянистую зеленцу. Отразиться в глазах. Фотографично отпечататься в памяти. - Полагаю, что-то ищете, - она лукаво щурится. -Можно на «ты», - в свою очередь Грейвз не может сдержать улыбки – лигна не иначе как смеётся. Только сейчас он замечает у неё за ухом веточку сухого бессмертника – бессмертник крошится пушистыми жёлтыми цветами на зелёную ткань. Парящие тарелки-светильники сталкиваются в воздухе и фарфорово звякают. - Мне нужно что-то от бессонницы, - он не собирается оставаться здесь надолго. И его немного выбивает из равновесия необходимость сидеть почти на полу. Что-то не так. Здесь что-то не так. И дело не только в неудобной позе. - От бессонницы, значит, - Джанина по-совиному наклоняет голову. – Кстати, угощайтесь, - она расслабленно взмахивает рукой. По воздуху невесомо подплывает низкий резной столик, уставленный блюдцами с орехами и цукатами. - Всё время забываю, что для вас есть – значит вести беседу. - Вы имеете в виду… -Что люди наиболее расслаблены, когда едят. Это располагает вас к беседе, - обобщать и частично игнорировать просьбу называть на "ты" получается ненавязчиво. Грейвс боковым зрением подмечает, как шевелится её накидка от сквозняка. Но в комнате не сквозит. Щели плотно законопачены мхом. - Вы – лигна? – вопрос слетает с языка раньше, чем Грейвс успевает его осмыслить. Да, старуха едва ли человек, и это понятно с первого взгляда. Лигны не дряхлеют со временем, но становятся сильнее и крепче, как деревья. - Разумеется, - тихо улыбается Джанина. – Если вам привычно называть это именно так, то пожалуйста. В голове резко проясняется: она живая, абсолютно вся живая, включая собственные имя и одежду. Имя пульсирует в воздухе собственным ритмом; называть по имени – прикасаться к коже. Одежда – листья или перья, живые, послушные. - Простите, я не хотел вас обидеть. Из-за того, что вы живёте обособленно, в обществе много предрассудков, - говорит осторожно, подбирая слова. - Вы даже о себе ничего не знаете, не то что о нас, - Джанина примирительно взмахивает рукавом. – А что до предрассудков, это верно, - она едва заметно вздыхает. - У нас не принято отправлять детей в магические школы, а с магией по-настоящему дети знакомятся именно там. Про древесные народы больше никто не рассказывает, а зря. Очень даже зря, - Джанина задумчиво складывает руки на коленях. Красноватые морщинистые руки испещрены старыми рубцами, похожими на зарубки на древесной коре. - Вас считают ближе к магическим существам, чем к людям, - осторожно замечает Грейвз. - Если ты хочешь спросить, почему нас не уничтожают, как некоторые магические виды, то я тебе охотно расскажу, - её глаза блестят каким-то странным весельем. Грейвз понимает, что старушка вполне настроена поговорить. – Мы сильнее, только и всего. Не стоит, - она примирительно улыбается, когда Грейвз хочет ей возразить. –Правда, не стоит, солнце. Маги уничтожают всё, что считают хоть сколько-нибудь опасным. Тёмные вы, что уж там, - она грустно качает головой. Грейвз чувствует себя крайне неуютно. Он пришёл за конкретной вещью. Магические аптекари обычно не расположены к долгим беседам – в лучшем случае проконсультируют, как принимать зелье. Не более. Конечно, он может просто подняться и уйти, но в то же время... Он пришёл не просто так. Сидя почти на полу он чувствует себя уязвимо. Он ни минуты не доверяет старухе, но при необходимости уйти будет не так-то просто. Будь ты хоть трижды сильнейшим магом, глупо пытаться сбежать из дома лигны. Особенно старой и сильной. Дом – её раскрытая ладонь. Она чувствует его наряду с именем и одеждой, как часть своего тела. И сожмёт ладонь раньше, чем Грейвз попытается достать палочку. Грейвз оправдывает своё видимое спокойствие соображениями безопасности. В действительности он хочет узнать у Джанины пару важных вещей. Она же хочет поделиться парой важных соображений с кем-то, кроме своих сородичей. Сегодня звёзды сошлись. - Джанина, простите, но, - Грейвз размыкает руки, - я могу спросить… - Конечно, ближе к делу, -кивает старушка. – Конечно, - она вздыхает. Грудь тяжело вздымается под платьем – лигны не носят корсетов. – Значит, бессонница. Ах да, полагаю, мистер Грейвз, вы не откажетесь от горячего питья, - Джанина оглядывает нетронутые блюдца со сладостями. По воздуху приплывает поднос с парой круглых глиняных чашек и кувшином. Глина на ощупь едва тёплая. В кувшине крепкий пряный отвар на меду. Пар из-под крышки кисло пахнет облепихой. Грейвз даже не пытается спорить и сдержанно кивает, принимая чашку, которая сама ложится в ладонь. - Какие снотворные вы принимали? Закономерный вопрос. Но Грейвз до последнего рассчитывал обойтись без него. - От зелья сна-без-сновидений и традиционных травяных сборов до экспериментальных зелий. За почти двадцать лет чего только не было, я и вспомнить всё не смогу, - Грейвз отводит глаза. - А не надо всё. Достаточно одного. Позвольте? – она протягивает навстречу ссохшуюся руку. Одеяние тихо шуршит. – Вашу руку. Грейвз хмурится и протягивает левую ладонь, правой сильнее сжимая палочку, на случай, если Джанина решит внезапно трансгресировать. Они соприкасаются пальцами, кожа – шершавая иссохшаяся древесина на ощупь. Сухое покалывание, как слабый электрический разряд. Грейвз отдёргивает руку. Что-то из простейших диагностических заклинаний. -Ладно уж быть таким упрямым. Совиные капли, я права? – Джанина подозрительно щурится. - Это было больше двадцати лет назад, - звучит куда-то в сторону. – Мне нужно сильное снотворное, только и всего. Джанина сочувственно вздыхает. - Только Совиные капли не совсем зелье. Это заклятье, растворённое в зелье. Грейвз крепче сжимает в руках чашку. - Тогда это было необходимо. Я не задумывался, насколько это обратимо. Это случилось, когда он только начинал службу. МАКУСА переживал не лучшие времена – президент ушёл в отставку, и порядок в магической Америке был под угрозой. Ночные дежурства были куда как масштабней, чем сейчас. Совиные капли Персиваль раздобыл в одной из многочисленных подпольных лавок. Официальный запрет на продажу подобных снадобий тогда ещё не вступил в силу, только ограничение с формулировкой «не рекомендованы к реализации». Грейвз глубоко выдыхает, отгоняя воспоминания. Это действительно было слишком давно. Джанина не спеша делает глоток. - Совиные капли были заговорены таким образом, что теперь вы не можете спать с полуночи до шести часов утра. Уже много лет. Когда вы были моложе, недостаток сна не так сказывался, но много лет бешеного ритма работы и сна урывками… Странно было ожидать чего-то другого. - Именно так всё и было, - устало кивает Грейвз, тихо отставляя нетронутую остывающую чашку на стол. На приёме у министерских целителей он старался об этом умолчать. Употребление запрещённых зелий вполне могло стоить высокой должности. -Мне нужно снотворное, - уже тверже повторяет Грейвз, глядя лигне в глаза. - Нет. Именно снотворные тебя убьют, - Джанина качает головой и взмахом руки снова наполняет чашку. - Или недостаток сна, - усмехается Грейвз, скрещивая руки. - Как много снотворных ты перепробовал за эти годы? В теле живёт заклятье. Заклятье сопротивляется действию зелий, любой ценой. Внутренние часы ничто не может обмануть. Ты будешь бодрствовать положенные шесть часов ночью, даже если тебе ввести наркоз. Даже и тогда ты не уснёшь – сознание будет сопротивляться до последнего, пока окончательно не измучается. Грейвз опускает голову. Он неоднократно искал способы лечения, но без толку. Обычно от снотворных действительно хотелось спать, но вот уснуть он не мог. Потом были попытки подстроить режим – он по возможности забирал бумажную работу на дом, чтобы доспать днём. Но должность требовала его присутствия в конгрессе в рабочее время. - Сейчас я сплю ночами. Джанина соглашается. - Разница во времени. Ты ещё не адаптировался, поэтому удаётся поспать ночами. Может быть ещё пару дней, не больше. Повисает молчание. Старуха со вздохом кладёт голову на колени и запускает руки в наэлектризованные волосы. Слышно, как над крышей дома протяжно поёт ветер. Заповедный лес тихо дышит в летнем сне. - Как вы только живёте. Никакого представления о ресурсах. Ни малейшего, - она в сердцах всплескивает руками. - Пропащая цивилизация. Грейвз нервно усмехается. Ему кажется забавным, когда старушка из народа, веками живущего в лесах, говорит о цивилизации. Джанина рывком поднимается на ноги. – Проклясть себя, а потом считать себя же сверхчеловеком. Это ли не предел глупости, мистер Грейвз? – она болезненно морщится. – И это один из лучших. Джанина ходит кругами, и каждый шаг в деревянных башмаках раздается звонким щелчком. На несколько секунд она останавливается перед мешком, раздумывая, не присесть ли снова. Потом мягко подзывает чашку и продолжает путь по комнате. - Вижу, это тебя забавляет, - устало вздыхает целительница. - Простите, я не хотел вас обидеть, - Грейвз понимает, что диалог неумолимо уходит не в то русло. Но задать единственный самый главный вопрос, который его мучает, Персиваль не в силах. Услышав ответ, ему не останется ничего другого, как подняться и уйти. - Простите, я не представился. У вас не принято обращаться по фамилиям. Персиваль. -Пустяки. Важно, что у вас так принято. А с тебя достаточно, что не требуешь моего «настоящего» имени, - Джанина фыркает. - Настоящего? – Грейвз вопросительно поднимает бровь. - У лигн принято иметь несколько имён, - она задумчиво потирает переносицу, - Как бы тебе сказать, это не вопрос доверия – все имена настоящие. Просто для разных случаев, как одежда. Имя для приходящих, имя для общения с домашними и с умершими, ну и ещё – кому сколько надо, - Джанина тихо улыбается. - Разумно, - он не спрашивает лишнего. – Мы зовём вас лигнами. Лигны - значит древесные. Как вы сами себя называете? Джанина снова тепло улыбается. Для одеревенелой у неё слишком подвижное и живое лицо. - Это хорошее имя. Мне нравится. Откуда ты знаешь? – голос звучит почти строго, но глаза смеются. –Моё второе имя переводится как «воздушный корень». "Коренные" мне нравится больше. Не поспоришь. Джанина берёт много энергии напрямую – воздушный корень это про неё. Тень плавно перемещается по комнате. - Расскажи, как вы живёте, - он будет до последнего тянуть время. Древко палочки греет ладонь. - Тебе действительно интересно? – она с размаху усаживает обратно. - Это смотря как смотреть. Многие считают нас слишком архаичными даже для консервативного мира магов, это верно. Мы строим живые города, живём обособленно и неспешно. Детей не принято отдавать в магические школы – обычно мы передаём знания от наставника к ученику. Так надёжнее. - У вас есть ученики? - да, так лучше. Об этом стоит поговорить. - Конечно, - тепло улыбается старушка. – Почти дюжина. Мы заготавливаем травы для снадобий и ухаживаем за лесом – заповедник же. Они помогают по хозяйству, я их учу, чему могу, - Джанина невольно улыбается. – Сегодня за зверобоем пошли, мои хорошие. Старшие смотрят, - отвечает она на незаданный вопрос. – Да и не заблудятся лигны в родном лесу никогда. - И сколько вашим старшим? – время ещё есть. - Одному одиннадцать, сестре его девять. Грейвз хмыкает. В остальном мире волшебников в этом возрасте только поступают на первые курсы магических школ. - У нас не принято перебивать стихийную магию у детей, - бессмертник крошится на одежду. - Даже если она разрушительна? - Магия не бывает разрушительна. Разрушительной её делают барьеры. Вы часто даёте детям зелья, которые блокируют магию. - Только в крайних случаях. Для их же безопасности, - в мире достаточно вещей, о которых они могут поспорить. Почти обо всём. Светильники тихо потрескивают. - Верно. Вне дома всякое бывает, - Джанина серьёзно кивает. – Но здесь проще. И магию творить тоже проще. Наши города живые. Вместе с домами и дорогами. - Да, это заметил, - Грейвс не может удержаться от ухмылки. - Как же. Дом старика Тумма ещё и гостеприимен. А многие дома своенравны – кроме своей семьи никого не признают, гостиницу не сделаешь, - она тихо смеётся. –у Тумма из деревянных стен там иногда до сих пор побеги растут, видел? -Нет, не приходилось, - признается Персиваль чистосердечно. -Так вот, наш уклад жизни не менялся с давних времён. Мы жили именно так задолго до того, как некоторые стали пытаться задокументировать магию. Задолго до министерств и отчётов, и даже задолго до первых магических школ. Мы будем жить также ещё столько же, а, может быть, трижды по столько же, пока Река под Рекой не иссякнет. А вот вы - не знаю. Я совсем не уверена, - Грейвз не может утверждать, что последнюю фразу действительно слышал наяву – может быть, только в своей голове. - Государственную систему не критикует только ленивый, это верно. Не спорю, мы далеки от совершенства, но лучшего у нас нет. Общинная система изжила себя – нас слишком много в городах. - Знаю, - она смотрит, не моргая, заворожено (завораживающе?) – знаю. Кто-то должен следить за законом и защищать слабых, собирать налоги, в конце концов, верно. Находить, изучать, приспосабливать. Знаю. Тишина пронизана запахами. - Вы – одна из старейшин города? Джанина смеётся сухим птичьим смехом. - Верно. Одна из. Мы собираемся примерно раз в месяц. У нас редко происходит что-то действительно из ряда вон выходящее. Иногда приглашаем кого помоложе, чтобы подсказали, как там оно – в остальном мире. Мир-то меняется, неумолимо, - Джанина вздыхает, - хотим мы того или нет. Быть отрезанными от всего мира – не лучшая стратегия, рано или поздно нас найдут. А мы не хотим потерять дом так или иначе. И будем жить так же размеренно и тихо. Если угодно – город – государство. Мы много делаем, чтобы город остался островком вне времени и пространства, но мы не изолированы окончательно. Изоляция - путь к гибели, а мы должны уцелеть, - она тихо вздыхает, - и потому мы основали заповедник. - Тут у вас болотные волки, я прав? - Да, самая многочисленная популяция. Раньше их было много, пока не начали массово истреблять. Но не только они. Я могу тебе рассказать, но не всё. Грейвз усмехается. -Потому что тебе это не интересно, - немного грустно заканчивает старуха. – Не надо пытаться вести со мной светскую беседу, - на дне зелёных глаз вспыхивают едва различимые искры. – Времени у нас не так много. И Грейвз решается. - Тебе под силу снять проклятье? – нет смысля тянуть время, хотя отсрочить неизбежное крайне желанно. Вопрос задан, и Джанина замолкает на полуслове. Она резко шумно выдыхает и задумчиво трёт переносицу. - Я не знаю. Правда не знаю, - она медлит ещё несколько секунд, - Всё же нет. - Этого следовало ожидать, - Грейвзу стоит немалых сил делать вид, будто он не ожидал ничего другого. Всё же он надеялся. Где-то в глубине души, спустя много лет, людей и возможностей, он ещё думал, всё же… Пшено в мешке пересыпается. - Я могу что-нибудь придумать для восстановления сил. Но это не будет сон в прямом смысле. - Лучше, чем ничего, - внешне он так спокоен, словно это ровным счётом не имеет к нему никакого отношения. Старая лигна тихо присвистывает, подзывая. - Не дело, конечно, но так не хочется вставать, - она будто оправдывается, ни то перед ним, ни то перед собой, ни то перед домом. Но в ответ стеклянная дверца на одной из полок открывается с тихим звоном, под самым потолком. Звук ледянисто-стеклянно повисает в воздухе. Небольшой пузырёк с притёртой пробкой плавно опускается в раскрытую ладонь. Морщины на коже похожи на годичные кольца. Джанина ставит его на стол ровно между ними. Жёлто-зелёное на просвет, в склянке из толстого аптечного стекла. Слишком просто. С ясным интуитивным пониманием: он чего-то не знает. Грейвз не специалист, чтобы определить снадобье только по внешнему виду, кроме совсем уж распространённых, но Джанина кивает: - Зелье поиска дорог. Чем-то знакомо? - Лет пятьдесят назад использовали в гаданиях на суженого, - фыркает Грейвз. - Неплохо. Что-то ещё знаешь? - Не так уж много, - у американских магов зелье больше известно как «гномья зеленушка» и вызывает яркие сновидения, но снотворным не является. Есть мнение, будто гномья зеленушка помогает при кашле, но это ничем не доказано. В середине прошлого века было распространённым, потом было включено в список слабых психотропных средств, не рекомендуемых к продаже. Несовместимо с алкоголем, за что поплатились его однокурсницы на пятом курсе, когда после святочных гаданий попали в больничное крыло с сильным отравлением. Правда, если с подростками дело замяли и они успешно закончили школу, то Грейвз не уверен, что не вылетит с работы, если кто-то прознает о лечении сомнительными зельями. - Вы же понимаете, что это смешно? - Что именно? – она по-птичьи склоняет голову и удручённо цокает. – Что одно из основных зелий превратилось в пустышку для развлечения? Или что вы всего за пару веков утратили рецепт? - Оно ведь едва ли волшебное. Только растительные компоненты. - Всё так. Ни крови, ни порошка костей, никаких запрещённых компонентов. Только хитрости приготовления и хранения, - Джанина заговорщицки улыбается. Никто не может приготовить снадобье как следует, потому что ягоды и корни должны быть не просто свежими, а только что сорванными. Но все необходимые ингредиенты вызревают в разное время. В то время, как в остальном мире пытались придумать, как сохранить ягоды и травы свежими, лигны думали, как заставить их дольше сохраняться на земле. Персиваль смутно догадывается, что свежая облепиха, которую Джанина щедро кладёт в отвар в середине июня, взята из запасов, предназначенных для зелья. Грейвз устало переводит взгляд с остывшей чашки на закупоренный пузырёк на середине стола. - Только мне чем это может помочь? Это даже не снотворное. Зачем мне яркие сны, если я не сплю? –звучит тихо. -Именно – не снотворное, - она разворачивает смуглые руки, сложенные на коленях, ладонями наружу. – Это образы, которые ведут нас домой. Туда, где мы можем брать энергию напрямую, восстанавливаться. - Дом – земля, я верно понимаю? – Грейвз нехорошо щурится. - Для некоторых – море, - уклончиво отзывается Джанина. - Я знаю о морских лигнах, -кивает он. –Предположим, море. Почему многие видят людей? Не просто же так гадают на суженых,– Грейвз хорошо знает эту историю. Но пока молчит. - Потому что вам почти не осталось, куда возвращаться, - глаза вспыхивают отчаянным упрямством. – Вот почему. Человек стучится – но реки осушены, земля обескровлена и от дома камня на камне не осталось. Тогда дороги ведут к тому, что ещё имеет энергию. Обычно это люди. Если человек видит людей, он видит тех, кто с ним из одного дома. Родство по духу. - Любопытно, - Грейвз усмехается. – Я слышал другую версию. Бессмертник с неуловимым уху шуршанием падает на пол, по песчинке, по цветочку. Другая версия была в том, что люди видят свою судьбу – того самого человека. В прошлом веке, когда контроль за аптечными снадобьями был далёк от идеала (он и сейчас далёк, чего уж греха таить), сомнительные зелья были куда более распространены, чем сегодня. И гномья зеленушка, по сути, безобидная, едва ли была так уж страшна. Но среди ярких образов нередко люди видели именно что… Идеальных избранников. В чистокровных семьях браки по расчёту – обычное дело по сей день, что говорить про десятилетия назад. И было доподлинно известно несколько случаев, когда романтично настроенные девушки предпочитали покончить с собой, чем выйти не за "того» человека. Вот тогда-то и забили тревогу. - Мне будет искренне жаль, если твой дом разрушен. Но найти кого-то из своих лучше, чем не найти ничего, верно? В трудные времена нужно держаться вместе, - глаза лучатся мягким теплом. Далеко за окнами, над крышей, поёт благодатный июнь. Мир выглядит приветливее, чем когда-либо вообще. Так сложно поверить, будто где-то возможны трудные времена. Ещё сложнее поверить, что они прямо здесь и сейчас. - Я не думаю, что кто-то будет рад меня видеть на пороге своих снов, - он говорит размерено. И в рукавах летней рубашки припрятано много объяснений, почему этого не стоит делать. Он уверен, что у старой целительницы есть другие идеи. И где-то в глубине души подспудно понимает, что если он согласится, ему всё же придётся пойти в сны так же, как в бессонницу, с полной отдачей. - Кстати. Ворота односторонние. Тот, кто выпил зелье, может прийти когда угодно - присниться, когда пожелает. Второй может и не пускать, но это совсем другая история. Но сам прийти к тебе в сны не может. - Значит, всё же люди. - Уже много лет. Но я ещё верю в лучшее. Чего и тебе желаю, - улыбка выходит немного лукавой. Грейвз чувствует, знает наверняка, что Джанина что-то такое знает, но не говорит. Что-то, пригретое в складках накидки, в разломах коры. Что-то очень простое и вместе с тем важное. И сама не скажет. Ни за что. Но вот если спросить!.. И он спрашивает. Ненавязчиво, наводящими вопросами. Простукивая, прощупывая. - Они рядом с нами? - Чаще - да. Но могут быть откуда угодно. Мир непредсказуем. Столько славных лесов и морей, и степей, и скал, чтобы оставить сердце. Кто знает, где? – она разводит руками. – Лигны часто находят дом в другом месте, мы охотно их отпускаем. Наших близких, наших детей – кого совсем не хотелось бы отпускать. Должно быть что-то… Выше условностей, - она задумчиво потирает переносицу, глядя куда-то насквозь. Возможно, куда-то за порог, словно надеясь увидеть там кого-то, кто ушёл безвозвратно. – Оно стоит, чтобы поискать, поверь на слово. - Я благодарен, и всё же, - он наклоняется и отодвигает склянку ближе к целительнице, - вынужден отказаться. Джанина внимательно смотрит на него, не моргая, не отнимая морщинистых рук от лица. - Боишься? – она еле слышно вздыхает. – Это всего лишь родство. Не по крови, а по духу, не более. Ты знаешь своих кровных родных, так ты обретёшь духовную семью. Это не приворотное зелье, и это не налагает на тебя никаких обязанностей. Вы и так есть друг у друга, как семья. Просто ничего не знаете. Можешь и дальше не знать, почему бы и нет, - она громко чихает. Привычным жестом оправляет волосы за ухо. – Но это называется малодушие, Персиваль. Так что, - она легко перекидывает склянку через стол, - возьми. Грейвс инстинктивно ловит. Стекло на ощупь прохладное и гладкое. Персиваль было тянется за кошельком, но на полпути отдёргивает руку. - Чем принято брать? - Всё имеет цену. Ценность определи для себя сам. Грейвз кивает. Он может оставить столько, сколько сочтёт нужным. Деньгами, но многие предпочитают оставлять едой или скотиной. За вещи, которым нет материальной цены, расплачиваются служением длинной в года. Вопрос в ценности. - Я принесу тебе на крыльцо. - Годится, - Джанина вовсе не захочет знать, что, кто и сколько оставил. – Но не забывай, что проклятье останется с тобой. И вот что, - но дверь со скрипом распахивается. - Мы набрали, матушка, - на пороге мальчик в закатанной по локоть рубахе с огромной охапкой зверобоя в смуглых перепачканных руках. Вытянутое веснушчатое лицо, мелькнувшее среди цветов, не по-детски серьёзно. За его спиной девочка на две головы ниже. Она неловко протискивается в комнату и стеснительно прячет глаза за аккуратным жёлтым букетиком. Июньское солнце рассыпалось в кудрях золотыми искрами. - А ну покажи, - строго велит Джанина, протягивая руки в их сторону. Цветы плавно поднимаются в воздух, на секунду повисая в полутёмном пространстве, полном ароматов, отголосков и случайных шорохов. Джанина строго щурится. - Годится, достаточно раскрытые. Надеюсь, остальные такие же. Отнесите вниз, - она опускает руки и цветы с тихим травяным шорохом падают на пол – мальчик успевает поймать только несколько стеблей. На секунду растерявшись, он громко хлопает ладонями над цветами. Хлопок узких смуглых ладоней вспыхивает в воздухе чужеродно громко. Лепестки слабо подаются навстречу, будто от лёгкого ветра, но тут же оседают обратно. - А ты ручками, солнышко, - мягко улыбается Джанина, - ручками. Мальчик бросает быстрый взгляд на Персиваля и удручённо присаживается на корточки – собирать. - Том, ну ты чего, - сестра тихо дёргает его за рукав. Мальчик поспешно сгребает потрепанный зверобой в охапку. Его сестра тихо щёлкает пальцами, и веточки, которые остались, вместе с осыпавшимися цветами, увязываются за ней как выводок цыплят. - Извините, что отвлекли, - младшая мельком застенчиво лучезарно улыбается и тут же скрывается за дверью следом за братом. Маленькое соцветье зверобоя остается зажатым в двери. - Правильно, не поваляешь – не заготовишь, - Джанина снова наполняет чашку. Грейвз не может считать по глазам: действительно она сердится или же нет. - Сколько ей? Девять? – он всё же аккуратно отпивает из чашки, которая снова легко скользнула в руки. Отвар очень концентрированный и немного терпкий. – Она осознанно творит магию. В любой магической школе ей цены бы не было. - Почему бы ей и не творить магию? А для школы она не настолько тщеславна. Здесь у ребёнка детство. Носится босиком, учится. Родители рядом, опять же. Скорее всего, ей придёт приглашение, но не думаю, что она согласится. За последние лет тридцать никто из здешних лигн не отдавал детей в школу, - она на мгновение задумчиво замирает. – Думается, она ещё уйдёт в своё время, когда вырастет. Все, кому надо, уходят. - Домой? - Или странствовать. Ведь знаешь, брат у неё тоже славный, ты не подумай. Том парень толковый: и как что приготовить, и как что устроено. Только вот на осязание слабый, с бытовой магией у него туго. Но это ничего, пройдёт. - Вы совсем не носите палочек? – задаёт Грейвз давно вертевшийся на языке вопрос. - Носим, как же. Палочка нужна не так уж часто: для свершения клятв и свадебных обетов, серьёзной преобразовательной магии. Чтобы перемещать предметы в ней нет смысла, если маг не слишком слаб. - Выходит, у Томаса пока нет палочки? - Мы не привязываем получение палочки к конкретной дате. Одиннадцатилетию там, ещё к чему. И палочки обычно изготавливаем для себя сами. Это долго: найти необходимое дерево и единственно верную сердцевину не так-то просто. - Я не думаю, что вы делаете это просто методом перебора. Ведь так? – Грейвз, аккуратно придерживая крышку глиняного кувшина, наполняет пиалу. Глина всё ещё держит тепло. - Это конечно, - целительница серьёзно кивает. – Зелья Дорог, сны, символика имён и дат – всё идёт в дело, конечно, - она тихо поправляет выбившиеся волосы. – Не в этом дело. Вы задумывались когда-нибудь, откуда берёт истоки наша магия? Что есть такого чудесного в наших руках и голосах, что мы можем подчинять мир без прикосновений, одним только шёпотом? – Джанина почти шепчет, пристально заглядывая в глаза. Воздух наполнен далёким стрёкотом настенных часов. –«Я знаю, кое-что знаю, чувствую всей своей кожей – от кончиков ног, привыкших ходить босиком, до макушки и тончайшей нитки мантии, чувствую и знаю явно и остро, и мне некому, некому этого сказать, из июня в июнь, из года в год, когда небо полнится предвестием гроз. Послушай меня, послушай меня, послушай; мне почти физически больно знать». - Мы берём энергию напрямую из пространства. Палочка – проводник между энергией и волей волшебника. А не-маги лишены этого, только и всего. Они не чувствуют энергию, магию вокруг себя, - Грейвз воспроизводит по памяти случайно оставшиеся строчки какой-то брошюры. -Именно. Именно так. Не чувствуют, - она говорит тихо, и на грани шёпота, на грани слышимости, но слишком громко думает. Стрекочет россыпью искр-секунд. «Послушай меня, слушай меня, услышь меня, пожалуйста, услышь меня». Зелёная мантия пропахла насквозь лечебным маслом и облепихой. Въелось в структуру, между ниток, накрепко. Его вдруг осеняет. Догадка оказывается такой внезапной и пугающей, почти жгучей. - Как давно ты должна была умереть? Джанина удивлённо вскидывает голову. Но где-то в глубине глаз отражается почти сонное спокойствие. В глубине души она ждала, когда он спросит. - А это смотря для кого. - Слишком давно, даже для волшебников, - тонкий электрический импульс пробегает по руке под кожей – неосознанная мысль сомкнуть пальцы на пульсирующем горле в знак вынужденной милости. Джанина много лет жива одной только силой мысли (духа?), древесными податливыми костями черпая силы из земли, вдыхая ветер. Она берёт энергию напрямую не только на магию – на само существование, и потому почти не ест. Хорошо если изредка горсть орехов. Воздушный корень. - Я заслужила покинуть мир по своему желанию, а не когда плоть придёт в негодность, - должен же кто-то учить детей, и вы, потерянные, как-то спать, - она снова смеётся, нервно шевеля ногами в деревянных сабо – сквозь огрубевшие пятки прорастают побеги и ноги чешутся. – Но именно что слишком долго, тут ты прав, - отсчитывая в уме потерянный где-то в прошедшем один невыносимо древесно-горький июнь. – Не печалься обо мне. Не надо о нас печалиться. Мы далеки от совершенства, мы тихо сидим, где нашли себе приют – кто называет это трусостью, кто попыткой сохранить, но мы бережём Дом как можем. А вы... - Это так называется? -Именно. Беречь - не только исцелять. Дело иногда в странных для вас запретах, если ты об этом. Может, не совсем мудро, но по-другому мы пока не умеем. Грейвз кивает. -Общество без запретов - это абсурдно, согласен. Запрет на брак с чужаками, запрет на внешнюю торговлю - разумно, если вы хотите сохранить закрытое общество. Только вы запрещаете другое. - Да, как раз это всё у нас разрешено. У нас не принята трансгрессия, это неуважение к сознанию Города. Джанина видит, как губы собеседника трогает едва заметная снисходительная улыбка, но не обращает на это ровным счётом никакого внимания. - По той же причине мы мостим дороги только вручную. Есть вещи, которые можно прощупать только ладонями. Не все места годятся под застройку, как не все звери годятся, чтобы жить в неволе. Будь им хоть сколько сытно и уютно, но нельзя. Никак нельзя. Как с болотными волками получилось. Мы делаем, как можем. От всего сердца. Мы храним Дом, Дом хранит нас. Не надо нас жалеть. Жалей себя. - Если следовать такой логике, раньше люди не делились на магов и не-магов. И вас, лигн, - Персиваль со стуком ставит чашку на низкий стол. - Именно. Так ведь и было. - И кто же смог проклясть их? Так, чтобы всё раскололось? -Почему ты думаешь, что всё, что ни случается – громко? Не всегда же. Мы, люди, распадались постепенно. Сначала некоторые утратили понятия о ресурсах - они дали начало не-магам. Колодец должен наполняться. На это нужно время. Всегда нужно время на восстановление. Нужно время восстанавливаться лесам и волкам, и магии, и людям. Но они только брали. И чем сильнее становятся, тем больше берут. Деревьев, воды, золота и всего, что хранят земные недра – больше, больше, больше. В этом они видят единственную силу – брать больше. Как думаешь, на сколько им хватит? – её глаза щурятся в тёплом свете. – Пару столетий, если не передумают, конечно. Потом многие утратили связь друг с другом. Потом – с самими собой, таких тоже хватает, и вот мы – самая большая цивилизация самоубийц и задушенных детей. Река под Рекой, дом под холмом. Вдали от мира и от июня. - И только вы остались и залегли на дно: кто в лесах, кто на островах. Тихие, незаметные и почти бессмертные, - Грейвз взводит глаза к потолку. Тонкая нитка паутины под дощатым потолком тихо качается в такт голосу. - Верно, - перебивает Джанина, будто не слыша явной насмешки. – Кто в заповедниках, кто в монастырях, кто в глухих деревнях, на маяках и островах. Мы приспособились. Нас совсем немного и мы пытаемся не забыть. Мы странствуем и лечим, сажаем и мостим дороги вручную, когда вы, ослабшие, и они, забывшие, смотрите на нас сверху вниз, сидящих по колено в земле, разодетых в зелёное, но мы зовём вас: возвращайтесь. Хотя вы отказываете нам даже в человеческой природе, мы же помним, как всё начиналось, когда мы были едины: возвращайтесь. Мы так хотим быть услышанными.Слушай меня, пожалуйста, слушай, открой глаза. - Не все битвы громкие, увы. И не все враги явные. Самое страшное происходит тихо. Тихо и медленно, как ржавчина, как гниль по корням, и ничего не сделаешь. Вы молодцы, маги. Вы отчаянны, - она улыбается, - почти самозабвенно отчаянны. Вы построили большое государство. Вы почти подчинили магию. Вам удалось уцелеть и многие годы жить в тени, но так и не удалось отстоять Дом, - она коротко взмахивает рукой, видя, что Грейвз готов поспорить. – Как много действительно сильных магов родилось за последние десятилетия, Персиваль? – Джанина подозрительно щурится. – Ребёнок, способный к беспалочковой магии – уникум, один на сотни, если не на тысячи. Вы теряете магию, медленно, но верно. Оглянись. Оглянись же, хотя бы ты, - она держит едва зажившие губы крепко сомкнутыми. В его висках отчаянно бьётся: «Проснись же, пожалуйста, проснись же». – Мы отстояли Дом. Мы делаем это день за днём. Ваши города устроены таким образом, что экранируют изначальную магию. Её неоткуда брать, только и всего. Вы её постепенно не слышите, - она со стуком ставит чашку на столик. – Медленно, незаметно. Так тихо, что можно сделать вид, будто ничего не происходит. Как вы и делаете всё это время, впрочем. Как надолго вас хватит? Тысячелетие? Два? Я не думаю, что больше. Действительно не думаю, - Джанина опускает голову. – Напомни, откуда ты будешь? - Нью-Йорк, - мрачно отвечает Персиваль. На мгновение в её глазах вспыхивает нечто, отдалённо похожее на надежду. Она было собирается что-то спросить, но тут же замолкает. Грейвз успевает это заметить. - У вас там кто-то остался. Верно? - Они знают дорогу домой. Я на это надеюсь. - Звучит заманчиво. Но не убедительно. Простите, но я в это не верю. Мы не могли быть едины. - Не-маги тоже не верят в магию, - она почти спокойна, почти до равнодушия. И спокойно игнорирует почти забытое покалывание в кончиках одеревенелых пальцев: так хочется, до колкой щекотки, пошевелиться, невзначай распустить нитки – разорвать мешок, на котором сидит Грейвз, и выпустить пшено, чтобы гость неловко распластался на полу. Или поднять в воздух, тягучий застоявшийся воздух землянки, полный запахов, шагов, шорохов, песнопений, который она чувствует, как собственное тело, взять за руки, на руки – само сознание, сердце, шептать туда едва ли колебаниями воздуха – напрямую электрическими импульсами: слушай меня, послушай меня, поверь мне. Мы ждали так долго, я ждала так долго, послушай меня. - Конечно, не верят. Мы хорошо работаем, - ухмыляется Грейвз. - Верно. Там тоже кто-то хорошо работает. Один светильник падает и с треском разбивается. *Лигны (от лат. lignum) - древесные.