Я знаю дорогу

Уже сумерки. Город, наполненный далёкими окликами, затихает; и в зелени между холмами, то тут, то там, проблескивают редкие огни. Дни в июне длинные. Дни в июне травянисто-пряные и тихие, и каждый сойдёт за целую жизнь. Персиваль тихо притворяет за собой дверь. За стенами гостеприимного дома воздух полнится огнями и запахами лета, до самых небес, до редких ярких звёзд. В комнате есть светильник, но Грейвз не зажигает свет. Задёргивает тяжёлые шторы и в полутьме молча начинает готовиться ко сну. Всё отложить до рассвета. Лодки на речном вокзале уснули, прижавшись друг к другу деревянными бортами, и Река под Рекой сонно шуршит, засыпая под каменным гротом. Заповедник в сердце тёмных лесных холмов живёт своей ночной жизнью, а в городе, один за другим, гаснут огни, и воздух полнится сонным дыханием. Закрываются цветы, плотнее смыкая лепестки. Время вечерний росы. Город сонно выдыхает. Быть может, только огонёк под плетёной крышей старой закусочной будет теплиться до самого рассвета. Всё отложить до утра. Шторы отрезают комнату от розового неба. Рука будто бы случайно натыкается на пузырёк с зельем. Стекло на ощупь чуть прохладное. Грейвс пытается вести себя как ни в чём ни бывало, и, кажется, злится сам на себя за частое сердцебиение. Ведь ничего не случилось. Ничего такого, из-за чего следовало бы волноваться. Склянка на прикроватном столике едва заметно мерцает в темноте жёлто-зелёным. Персиваль садится на кровать и устало трёт виски. Ничего не случилось. Ничего не происходит. В комнате нет часов, но бессонница уже где-то близко. Притаилась в тишине дома, между живых досок, в перьях вырезанных птиц. Грейвз чувствует её отчётливым покалыванием между глаз. И ничего не может с этим поделать. Бессонница стала частью него самого, срослась - так отчаянно давно, что не хватит и десяти июньских жизней, чтобы вспомнить. Взгляд неумолимо скользит к склянке на столике. Если бы только Грейвз мог признаться себе, как страстно он желает исцелиться! Но за долгие годы он привык заботиться о себе в последнюю очередь, и теперь сама мысль, что ему может быть небезразлична собственная участь, кажется странной. Беречь себя – удел слабых или трусливых. Кто он такой, чтобы жалеть себя? Разве люди с такой работой жалеют себя? Кажется, он так давно и безнадёжно сроднился со своей работой и должностью главы Аврората, что давно перестал мыслить себя как просто человеческую единицу. Смертное тело, нуждающееся в восстановлении. Сквозняк колышет занавески. Но, видит Мерлин, как же хочется спать! Нужно лишь протянуть руку. Но что, если Джанина права, и там ничего не осталось? Только выжженная земля. Был ли у его Дома кто-нибудь, способный сберечь? Грейвз в этом не уверен. Зелье отблёскивает мягким сиянием. Отсвет луча, прокравшийся из-за двери и пойманный в стекло. Какая ирония: двадцать лет назад, употребляя злосчастные Совиные Капли, Персиваль Грейвз не колебался ни секунды. Может быть, он просто стал старше и осмотрительнее. В следующую минуту Грейвз решительно протягивает руку. Пробка подаётся легко, будто было достаточно одного намерения. Зелье пахнет облепихой и сухой душицей. И чем-то ещё, таким умиротворяющем и давно забытым, знакомым откуда-то из детства. На мгновение Грейвзу становится совестно за свой суеверный почти страх. Судя по тому, как быстро запах обволакивает комнату - всего через мгновение - с зельем не всё так просто. Не раздумывая больше, Грейвз несколькими глотками опустошает склянку на две трети. Джанина ничего не говорила, как нужно употреблять снадобье, и нужно ли его растворять его в воде по каплям. Насколько Персиваль знает, действие снадобий подобного класса не зависит от количества, только от самого факта употребления. На вкус действительно похоже на концентрированный ягодный сироп от кашля, сладкий до горечи. Сильное головокружение. Почти мгновенно, не проходит даже минуты. В последний момент на краю сознания мелькает мысль, что в нижнем ящике лежит безоар. Грейвз клянёт себя за беспечность, что не приготовил противоядие поближе. Метнуться к ящику – несколько секунд. Но Персиваль успевает об этом только подумать, перед тем как пространство тонет в сумерках. Почти как уйти под воду. Расслабиться и быть подхваченным подводным течением. А сквозь лёгкие облака крадётся луна. Тихо, едва заметно, тонким отблеском, месяцем. Свет сквозь травы, тихо-тихо, не спугнуть. Замереть. Всё отложить до рассвета. Земля полнится вздохами, делами и снами. Земля грезит золотом и волками, но из утра в утро сбывается ирисами и людьми. Из раза в раз. В эту ночь Персивалю снится дыхание. Бесцветно, размеренно и тихо. Где-то, из недр холма, утробно и слёзно звучит флейта. Шагами, выдохами, отдельными звуками. Спать, самое время. Всё оставить, пока есть кому обо всём позаботиться. Земля живёт старыми снами, ставшими сказками; живыми домами и резными птицами, в рукавах зелёными нитками, россыпью золотых цветов и ягод, горстями ирисов по болотам, светящимися звериными глазами. В жилах людей пульсирует солёная кровь, в сосудах деревьев горький сок. Мир соткан из магии до основания. Персиваль видит во сне дыхание. Слышит, чувствует всей поверхностью кожи. Снова сродниться со своим телом. Стать только тем, что он есть, не больше. Зажмурившись, шагнуть в ночь. Почти что нагим. Там, за пологом летней ночи, кто-то есть, кто-то дышит, невесомо и тихо. За пеленой отзвуков флейты, крадущихся к облакам. Там точно кто-то есть, там точно что-то осталось. Даже если стены выгорели. Даже если землю под фундаментом разворошили до основания, даже если дом обезглавили - дыхание осталось висеть в ночном воздухе отсветом, отзвуком. Там осталось дыхание. Тёплый вдох можно поймать в ладонь. Дыхание – почти бессмертие. Персиваль Грейвз спит чутко. Даже после сильнейшей усталости. Но в летнюю необыкновенно ясную и короткую ночь он не слышит шуршания в саду, и не слышит, когда ближе к утру на лестнице хлопают двери. Быть может, потому что и вовсе не спит. Всё же это не сон, хоть и очень похоже. Большая раскрытая ладонь невидимого хранителя всех живых бережно вкладывает сонное дыхание в сонное тело. И тихо исчезает за шторами птичьей тенью. Комната беззвучно полнится белым светом – только предвестие рассвета. Рядом с кроватью распечатанная склянка с зельем – там ещё осталось на донышке. Умиротворённо. Словно, уходя, невесомо шепчет на ухо: «Вот видишь, как всё хорошо. А ты беспокоился». Берег Реки под Рекой ещё одет туманом и в полусне грезит утром.

***

…Джанина медленно отпирает лязгающий витой засов. Чуткое ухо лигны улавливает возню на крыльце. - «Ах ты негодник», - едва она приоткрывает дверь, в комнату просачивается рыжая тень. Здоровенный раскормленный кот с распушённым хвостом. Секундой позже старуха боковым зрением замечает на крыльце вязанку молодых зелёных веточек, схваченных бечевой. Долина поутру до краёв полна тумана, из-за двери ощутимо тянет сыростью. Ночь прячется в разломы коры до следующих коротких тёмных часов, и туман звучит птичьими голосами. Дальше есть единственная тропинка, которая уходит в сердце заповедника. Джанина входит на крыльцо и тянется. Утренняя прохлада пробирается под складки одежды. На срезанных ветках редкие резные листочки с синеватыми прожилками. Причудливые. Джанина знает: на что велик заповедник, но обыщи его весь – таких не найдёшь. Веточки заботливо срезаны со стен живого дома. Кот громко мяучит и увивается у ног. - «Ох и ладно тебе, - Джанина делает попытку протянуть руку и почесать кота за ушком, но тот уворачивается. - Жаловаться пойдёшь, прохвост старый?» – Джанина смеётся и качает головой. Дверь хлопает. Тонко тренькает колокольчик. Кот и старуха, прижимающая к себе связку веток, тихо бредут внутрь холма. Светильники под высоким потолком едва теплятся поутру. - «Не в том мы возрасте, чтобы препираться, друг мой». Рыжий кот бесшумно трусит на мягких подушечках следом. Уши плотно прижаты – рыжий кот немного опасается старую лигну и её живой дом. И, если бы это был кто угодно другой, кроме Джанины, он бы давно обязательно её поцарапал. А, может быть, его сбивает с толку сильный аптечный запах. - «Ты, конечно, по-своему прав, но лучше чем орать под крыльцом, мы это культурно обсудим. Что ты думаешь насчёт сметаны?» *** Речной вокзал – единственный способ сообщения с внешним миром. Само здание совсем небольшое, аккуратно оштукатуренное, с круглым жёлто-зелёным куполом. Чуть подальше река уходит в протяжённый грот. Лодки пересекают его несколько раз в день. С другой стороны грота можно активировать международный портключ, или из ближайшего немагического поселения добраться на подводе до города. У Персиваля нет портключа, вместо этого припасено немного не-маговских денег на поезд. Добираться несколько дней с пересадками. Несколько дней почти полного покоя. Когда есть возможность пересекать расстояния в мгновение ока, магия долгой дороги кажется несуразной. Но Персиваль любит чувствовать себя в пути. Особенное чувство плавного приближения, предвкушения. Полчаса до отхода лодки Грейвс коротает в сувенирной лавке, здесь же, на речном вокзале. Сувениры и билеты на лодки продают в одном месте. Женщина средних лет за прилавком сосредоточенно вытирает сувенирные серебряные ложки. В маленьком зале ожидания пахнет аммиаком – она достаёт из раствора серебро. Видимо, чистила от потемнения. Солнце золотится в волосах, сколотых на затылке медью. Между створками заколки виднеется впутанный в седеющие волосы жёлтый ирис. На поникших лепестках яркие прожилки. Она тихо насвистывает под нос. Начищенные ложки весело звенят. - Простите? – Грейвз выразительно хмыкает. Прячет во внутренний карман билет, купленный заранее. Женщина поднимает голову и оборачивается. Витая бахрома по краям короткой зелёной жилетки взметается в воздух в такт движениям – бесшумно. - Выход к причалу со внутреннего двора. Или, возможно, - она прищуривается, проследив направление его взгляда, - Хотите выбрать что-нибудь на память? Грейвз улыбается уголками губ, опершись на прилавок. Взгляд скользит по начищенному серебру. - Разве лигны делают сувениры на память? - Нет. Только зарубки. Иногда на себе. Но ведь я-то не лигна, - женщина улыбается и вытирает руки о припасённую ветошь. – Впрочем, столовое серебро вас мало интересует, я права? Людей в зале совсем немного. - Не интересует, верно, - от нечего делать Грейвз внимательно рассматривает выставленное под прилавком: всякие сувенирные и хозяйственные мелочи, от лакированных деревянных парусников с красными шёлковыми парусами, фарфоровых чернильниц и марок до мотков шпагата и прищепок. – Разве что почитать в дорогу. - Ах, это, - женщина расстроено разводит руками, - с периодической прессой у нас как-то не задалось. Разве что вот кое-что осталось, - она указывает на полупустую боковую полку с книгами. Судя по корешкам, книги в основном сугубо практичные: справочники грибов и растений, карты местности и тому подобное. Грейвз наугад достаёт одну, в аккуратной зелёной обложке. «Полный справочник минералов», - Грейвз усмехается про себя. Действительно, новостей в городе почти нет, потому газеты не прижились. Как не прижился и киоск с кофе на вокзале пару лет назад (об этом ему по секрету рассказал кто-то из постояльцев гостиницы). Женщина задумчиво трёт переносицу. – Если именно в дорогу, то, может быть, вот? – она подзывает с полки маленькую книжечку с серебряными уголками. Грейвз аккуратно листает маленькие странички. Взгляд цепляется за цветную картинку на развороте: две девочки в одинаковых башмачках идут по дороге, взявшись за руки. Одна, повыше, темноволосая, вторая, младшая – златокудрая. Деревья на картинке - жизнерадостная зеленца типографской краски, а шапочки девочек – вытертый красный. - Немагическое издание? – Грейвз немного удивлён. - И да, и нет, - женщина усталым жестом оправляет растрепавшиеся кисти на жилетке. – Почти всё здесь - местные сказки. Можно считать, что книга тоже сувенир. - Местные? – Грейвз вопросительно поднимает бровь. – Я полагаю, это перевод, - он уверенно листает до последней страницы, где, наряду с прочими, указаны имена переводчиков, и нехорошо щурится. - Насколько помню, сказки надиктованы одной старой лигной для некой собирательницы фольклора несколько лет назад. Она даже не плохо знала наше наречие, хотя происходила с севера. - Она не-маг? – маленькая книга сказок с крупными печатными буквами смотрится в больших ладонях Грейвза так странно, почти комично. - Уж точно не знаю. Кажется, откуда-то из Скандинавии. Грейвз качает головой На севере всегда было наперекосяк с секретностью. Из-за низкой плотности населения маги и не думали скрываться. Много веков ведьмы и тролли, заклятья и магия были для северян едва ли старыми сказками или досужими домыслами – вполне себе повседневностью. И никакие международные соглашения и предупреждения не могли разрушить общество, сложившееся веками. Но потом была индустриализация и рост городов, и век новых чудес, и многое сейчас поменялось. Если не считать магов, которые несут в немагическую типографию сказки. - Сказки всегда были мостом между нами, так ведь? - Мне действительно хочется верить, что у девушки хватило благоразумия не публиковать лишнего, - замечает Грейвз. - А то что? – она откликается почти весело. – Донесёте? - Лигна, конечно, Джанина? – почему-то это приходит в голову сразу же и естественно, будто в городе нет пары сотен других лигн. - Выходит, вы её знаете, - примирительно улыбается женщина. Грейвз только качает головой. Ему хочется сощуриться и заметить, что в нарисованных кронах гуляет ветер, а старый голодный волк в углу рисунка, торопливо набросанный художником в пару штрихов, нетерпеливо облизывается. Увидеть, что рисунок волшебный, и книга вполне имеет право здесь находиться. И совесть его будет чиста. -Ваша лодка уже на причале, - ласково и немного грустно замечает женщина, оглядывая зал в поисках других пассажиров. – Похоже, вы сегодня отправитесь в одиночестве. - Давайте, - Грейвз нетерпеливо переминается с ноги на ногу. - Что, прости? – в притворно бесхитростных выцветающих глазах плещется солнце. - Я беру её, - Грейвз кивает на книгу, которая всё ещё лежит на столе. Блики солнца, прокравшиеся через жёлто-зелёные витражи вокзальных стёкол, отражаются в крошечных матово зелёных хризолитах, вставленными в серебро на обложке. Монеты со звоном прячутся в вышитую шёлком суму под прилавком. - А вот и опоздавший, - женщина провожает взглядом парня с чемоданом, который торопливо кивает на ходу и скрывается за дверью, ведущей к причалу. Грейвз спешит следом. Уже отсюда чувствуется, как откуда-то совсем близко влажно тянет запахом реки.

***

Грейвз переворачивает страницу. Тишина посчитана, поделена равными промежутками – стуком колёс. Где-то за окнами пролетает мир, пригретый июнем. Память ещё свежа. Заложена свежими листьями, подвижными картинками между страниц. Скрипучие доски причала, и запах сине-зелёной речной воды. Сверкающих узор цветных стёклышек витража, на которые больно смотреть – световой оттиск под ногами, на досках, бликами на спокойной воде. Силуэт корявой дикой груши, усыпанной мелкими жёлтыми плодами, в листьях которой притаились вокзальные часы с резными стрелками. И последний беглый взгляд на полосатый купол вокзала, скрип досок под ногами; долговязый парень с чемоданом торопливо и неловко усаживается в лодку. Лодочник, широкоплечий мужчина средних лет, сидит на корме и сосредоточенно чистит фонарь. Пепельно-светлые волосы разметались от ветра. Несмотря на солнечную погоду, лодочник одет в длинный серый плащ. На светлом сукне заметны пятна от брызг. Резная стрелка часов переходит на новое деление, вспугнув с ветки мелкую птицу, лодочник вешает фонарь. Молча и пристально оглядывает пассажиров – голубые глаза покраснели от ветра. Парень смотрит под ноги, Грейвз же не отводит взгляд. Лодочник не похож на местного – острые скулы, высвечено-светлые глаза и волосы, одежда, и слегка обгоревшее на солнце лицо - светлая кожа не воспринимает сильное летнее солнце. Этот не отсюда. Вёсла погружаются в воду с весомым плеском. Лодочник гребёт неспешно, вода плещет о борт, вёсла тихо скрипят в такт движениям. Грейвз привык всегда выхватывать мелочи. Запоминать штрихами, кадрами; интонациями и положением рук, росчерком пера, наклоном букв, мелочами, длиной солнечной тени. Сытые кошачьи глаза, красноватые рубцы и морщины на руках Джанины, упругость молодых веток, запах аммиака и облепихи, и, отдельным кадром – жилистые руки лодочника. В светлых рукавах, закатанных по локоть, с паучьими узловатыми пальцами и коротко остриженными ногтями. Тень лодочника тоже остается воспоминанием между страниц. Очертания города постепенно сгладились за слепящей на солнце полосой воды, и тень низкого грота наползает ближе. И вода шуршит, и вёсла скрипят тихо и размеренно. Сквозь стук колёс Персиваль едва различает чьи-то голоса из тамбура. Запах реки всё ещё с ним, отголосок невыносимо яркого сна. Грейвз переворачивает страницу. Крупные буквы перед глазами потихоньку расплываются. В книге нет закладки, и Грейвз по старой привычке загибает уголок. Сорок пятая страница. Ехать ещё долго, и время расчерчено стуком колёс, взмахами вёсел на неопределенное количество сонных вдохов. История замерла на кончиках пальцев, отголоском переданной шёпотом памяти. Повисла в засвеченном воздухе отчаянно стеклянно-звонко. Шёпот в воздухе между сухими губами говорящего и напряжённым слухом слушателей. Свет между книжными страницами и глазами. Скользить взглядом по строчкам. Трогательная сувенирная книжка с картинками – птенец в ладони, и кожей можно прочувствовать каждую неровность серебряных уголков. Маленькая, щекочущая под рёбра пёрышком, тайна; палец, прижатый к улыбающимся губам; сверчок в ладонях, сложенных лодочкой: никому не говори. Подумать только, Персиваль Грейвз читает сказки в вагоне не-маговского поезда дальнего следования. Да-да, тот самый мистер Грейвз, начальник Аврората. Кому сказать –не поверят. Каждый вдох отмерен, отмечен шагами по лесной тропинке, по хвойным иголкам. Персиваль засыпает, когда осиротевшие сёстры ещё держатся за руки. Пока ещё, несколько последних минут верные обещанию никогда не расставаться. Через несколько строк золочёная карета увезёт младшую сестру в звенящую пустоту новых рассветов, прочь от волчьих глаз и пастушьих костров, на несколько долгих десятков лет. * Но на неподвижной цветной иллюстрации сёстры навсегда вместе. Сомкнуть веки на неопределённо долгие несколько часов светового дня. Персиваль спит чутко, во сне нащупывая древко палочки. Здесь мир куда как подвижнее и насыщеннее на мелочи и события, чем город-заповедник, оставленный несколько часов (а будто жизней) назад. Но чувство страниц-лапок сверчка между ладонями, какой-то иррациональной безопасности, всё ещё с ним. Персиваль спит чутко. Раскрытая книга тихо соскальзывает на пол. Он подхватывает её левой рукой. Мужчина только тихо выдыхает, почувствовав на щеке чьё-то тёплое дыхание. *** Сказка была рассказана в далёкое тихое летнее утро почти что шёпотом. Большой болезненной тайной, почти исповедью. Сказка творилась изначальной магией, бликами солнечных теней сквозь листья папоротника. И это было бесконечно давно. Июнь шёл за июнем, одно годовое кольцо за другим, как речные волны. Тихо обесцвечивая и подтачивая память. Бесконечно давно. И так отчаянно близко – только протянуть руку в пряную темноту. Джанина тяжело скрипуче стонет во сне – скрип старой сосны в лесу. Ни то от очередной попытки вспомнить, ни то от невозможности забыть. С тех самых пор Джанина рассказывает сказки в самые тяжёлые лунные июньские ночи, июньские и горьковато-землистые до слабой сладости, почти до слёз. Джанина рассказывает сама себе сказку, детально и обстоятельно, сплетая во едино стебли, строчку за строчкой. Сказка рассказывает Джанину, раскладывает по косточкам. Многоточиями скрипучих вдохов. Иногда она удивляется, что ещё способна что-то чувствовать. Джанина всю очень долгую жизнь была уверена, что старость – не время для горя. Момент, когда смерть так близко, как никогда, дышит в сухих застенках подвала - повод оглянуться на сделанное. Пожалеть или улыбнуться, можно и так. Но тосковать до слёз – нет, не в старости. Разве в старости лигн бывают потери, когда каждое расставание навсегда – до близкой встречи на другой стороне горизонта? Но тогда, в тот самый далёкий полдень, Джанина была исполнена самого настоящего горя. И самой настоящей досады. Такой мучительной и горькой, что до слёз, что зубы сводило. И это выводило, кололо глаза: не уберегла. Сожаление терзало её долго. Особенно ночами. До одного летнего утра, когда сказка увидела свет.

***

…В то бесконечно далёкое летнее утро, когда туман в долине уже осел, а солнце ещё не поднялось высоко, Джанина, против обыкновения, коротала время на открытой верхней террасе. Утро выдалось свежим. Плетёное кресло тихо качалось. В те времена Джанина ещё что-то ела, а завтракал она почти всегда одинаково, сколько себя помнила: кашей с ягодами, которая даже и не каша, а просто варёные зёрна. Они вкусно лопались на зубах. Раньше, в дали времён, кашу варила её мать на всю большую семью, потом сама Джанина, для оставшихся дома. Потом только для себя, потом иногда просила учеников сварить для неё горшочек каши к завтраку, пока почти совсем не перестала есть. Джанина полусонно раскачивалась в плетёном кресле. Воспоминания – тени сквозь резные листья папоротника. С верхней террасы – широкой тропы с навесом по склону холма-дома были видны крыльцо лавки и долина, уходящая в тишину заповедника. И, если обернуться, можно было разглядеть самую большую мощёную городскую дорогу и кусочек рыночной площади, самые верхушки крытых лавок. На дне тарелки осталось несколько крупинок и маковых зёрнышек. И ночь отступила глубоко под землю, и торговый день в самом разгаре. И времени – целый день и целый июнь, целый колодец, черпать и не вычерпать – ковшами, горстями. Перебирать чётки. Жевать зёрна. По одному, медленно и вдумчиво. Вспоминать. Вспоминать, вспоминать. - Матушка? – она пришла бесшумно, и Джанина не услышала, только почувствовала шаги на теле холма. Взобраться на крутой склон было не так-то просто. Девушка остановилась перевести дыхание и неловко поклонилась. – Меня зовут Хелена, - кажется, вот тогда-то всё по-настоящему и началось. С этого вспыхнувшего в воздухе полушёпотом «Хелена». Хелена – светлая вспышка в памяти. Растрёпанные волосы и розоватое небо. Хелена – речные волны и запах цветущей груши. Хелена – гребень в ладонях. - Так присядь, - просто кивнула Джанина, призвав по воздуху второе плетёное кресло. Прутья тихо скрипнули, касаясь земли. Это было одно из правил дома – не садиться без приглашения, только если на землю. Девушка застенчиво присела на самый краешек кресла – напряжённая спина в грубой коричневой ткани дорожного платья была пряма, как струна. - Я ненадолго. У вас будет для меня немного времени? - Смотря чего ты хочешь, - Джанина внимательно разглядывала девушку. Прямая, скованная (выкованная?) и круглолицая, с длинными светлыми волосами, убранными шёлковыми лентами – трепетной работы кукла. Голубые глаза лучились искренним любопытством. Девушка застенчиво улыбнулась. Она была определённо пришлая, но, хоть и двигалась механически, странствия и присутствия наложили на её лицо живой отпечаток. - Я собираю сказки. Джанина смотрела во все глаза. Кожа на носу облезла – никак не фарфоровая, нет. Выкованная. Сведённые мышцы горла, привыкшие к совсем другим звукам – Хелена говорила на местном наречии уверенно, но едва узнаваемо из-за сильного акцента. Чисто по-человечьи вымеренно красивая. - Так вот оно что, - лицо старухи как будто бы посветлело. – Хелена, ты откуда-то издалека, верно? Клюквенная душа, – Джанина щурилась, пристально разглядывая гостью, почти ощупывая взглядом. Ощупью считая тени от светлых ресниц. - Швеция. - Я так и подумала, - Джанина слегка приподнялась в кресле. – Хелена, - лигна на секунду прикрыла глаза, - Знаешь, у меня когда-то была сестра Хелена. До боли знакомое и забытое ощущение имени во рту. Хелена – выговаривать было на удивление просто, так и вспархивало с губ с выдохом. Отличное имя. Помнится, в детстве Джанина по десятку раз на день произносила его, а сейчас уже несколько лет никого им не называла. Имя - большая тайна, имя - самая ценная память. Лигны давали детям самые распространенные внешние имена (то есть имена, предназначенные для людей вне дома), какие есть почти в любом языке. На случай, если человек захочет уйти. Настоящая, старая история, которую живой город бережно хранил в сонной памяти, была примерно такой. Старшую, рождённую на исходе кромешной голодной зимы, назвали Джанина. Она родилась сразу с белыми зубами и сразу темноволосой. Молчаливая, маленькая Джанина улыбалась редко, а смеялась низко и остро, обнажая белые зубы; и в присутствии посторонних пряталась за длинную бордовую юбку матери, осторожно оглядываясь. Младшую, которая появилась на свет несколькими годами позже, в ягодный благодатный июнь, назвали Хелена. Улыбчивая и светловолосая, с трогательно тонкими белыми запястьями. И первой выбегала встречать гостей, и кудряшки прыгали вокруг круглого веснушчатого лица с очаровательными ямочками на щеках, - чертами лица она больше походила на отца, такая же круглолицая и светлая. - Вы скучаете? - в голубых глазах Хелены мелькнула жалость. - Скучаю, солнце. Очень скучаю, - Джанина смотрела в её глаза, а в тёмных расширенных зрачках видела отражение себя. Сухое лицо и длинные седые космы, и очертания города за спиной её маленького птичьего тела. Джанина улыбнулась. - Думаю, у меня есть для тебя сказка. И если ты не очень голодна, то я тебе её расскажу. …А сказка и правда была дивной. Совсем тёплой и неспешной, и выговаривалась легко. Сказка звучала отсветами, акварельными разводами утренних розовых небес в кудрявых золотых облаках – почти видимо висела в воздухе. И впервые за долгую череду июньских дней и ночей Джанина почувствовала настоящее облегчение. Спасение приходит слезами. Но деревья плачут разве что смолой, да и то по весне. Слёзы проступали по изрезанным морщинами щекам. И эта, ещё одна, весна была так отчаянно желанна. То была сказка о двух сёстрах, которые настолько любили друг друга, насколько и не были похожи. Как само новолунное зимнее небо и ослепительный летний полдень. Как сёстры ушли прочь из погибшего дома в одинаковых платьях, с узелком орехов и последней краюшкой хлеба. И самое ценное, что у них было – они сами. И весь мир был у их усталых от дороги ног, одетых в деревянные башмачки. И они честно делили поровну и еду, и случайный кров. И весь предоставленный мир тоже разделили честно. Старшей достался весь огонь и свет мира, с путеводными звёздами и маяками, болотными огоньками и пастушьими кострами, и жёлтыми глазами волков. Младшей досталось всё золото мира, золотые кудри новых сестёр и собственных волос, оставленных на золотом гребне. Вплетённых вместо струн в арфы, звучащие золотым, и все золотые рассветы мира, и шёлк, вышитый золотой нитью, и золотые времена. Джанина говорила и беззвучно плакала – сочилась смолой, и слёзы высыхали на полуденном летнем солнце. Будто кто-то вытирал их. Старшая стала смуглой и широкоплечей, и тёмные волосы её посветлели – ни то выгорели, ни то подёрнулись ранней сединой. Ей мало приводилось говорить, в голове была тишина. Девушка стала молчаливой, но едва ли немой. И едва ли безымянной, сиделкой, пастушкой, и, наконец, смотрительницей маяка. И ни на минуту не переставала быть странницей. Она утешалась, что маленькой сестре (светловолосую сестру она бережно несла в памяти, и младшая сестра навсегда была для неё маленькой), тепло и беззаботно в дальних далях. Иногда сердце стискивала болезненная тоска, и едва ли её можно было назвать завистью. Младшая так и осталась белой, тонкой, светловолосой и ясноглазой. Танцевала и резвилась, вышивала шёлком и пряталась в тени, утешала нуждающихся. Спала вволю, но частенько вставала с рассветом. Сначала она очень скучала по сестре, но потом привыкла, и со временем голос сестры и картинки детства совсем изгладились из памяти. Девушка обрела новый дом, и приемных сестёр - таких же беззаботных и светловолосых. А потом, когда выросла, она стала королевой и носила тонкий золотой обруч на голове. Молодой король любил её без памяти, да и можно ли было её не любить? Иногда отблески дальних огней вызывали в сердце королевы странную щемящую жалость и любопытство, но едва ли её забвение можно назвать грехом предательства, так ведь?.. И однажды молодой король ушёл далеко, и вестей от него не было долго. Золотоволосая королева знать не знала, жив он или нет. Она совсем извелась и перестала спать. Она не спала долго-долго, пока не стала прозрачной, как тень, и едва живой. И когда король возвратился цел и невредим, он нашёл только тень любимой погибающей королевы. И ни один целитель ничего не мог сделать. В глубине души у неё что-то шевельнулось. Картинки, воспоминания. Шум в печке, холодный январский сквозняк из-за двери лесного домика. Тёплые песни отца и маленькие заботливые руки сестры, которая заменила мать. Весь мир, пронизанный беспокойным весенним ветром, который так легко отнимает всё, что дорого сердцу. И она, младшая, была подвешена между землей и небом, между луной и морем на ветру. И некому было ей помочь. Новые золотоволосые сёстры были далеко, разлетелись по всему миру. И королева тихо позвала в темноту старшую сестру. – «Если ты только можешь меня услышать, иди ко мне. Приди ко мне. Спаси меня», - оклик летел в темноту сонным выдохом. И сестра услышала её. Из темноты, за шумом волн и треском огня – девушка уже много лет жила на маяке и присматривала за ним. И она пришла. Прилетела, на восходящих потоках ветра. Едва ли человек – отсвет пламени, дух. Она прошла сквозь взволнованную толпу у окон дворца, мимо стражи, длинными коридорами до покоев королевы. Смуглая и широкоплечая, она пришла босиком, потому что за долгие годы тяжёлой работы ноги её огрубели и не нуждались в обуви. Она села в изголовье кровати сестры. - Спи. Только спи. Всё отложим до рассвета. Здесь есть кому обо всём позаботиться, ты спи, - она ласково гладила королеву по светлым волосам. Королева лежала неподвижно, в лёгкой сорочке, босая, а под кроватью стояли вышитые туфельки, которые та не надевала много дней подряд. Они долго сидели в комнате с занавешенными окнами. Нечто большее, чем просто родство по крови – нерушимая спустя расстояние и время внутренняя связь, родство по духу. Король, который зашёл проведать жену, был удивлён, но только тихо прикрыл дверь. Он объявил на балконе над площадью, что королева будет жить. Королева спит. Хелена, собирающая истории, уходя, унесла в рукаве сказку, чтобы когда-нибудь рассказать её кому-нибудь ещё. Джанина обрела надежду на новую весну. Хелена, сестра Джанины, была младше всего на несколько лет. В сущности, совсем немного для лигны, но Джанина до самого конца воспринимала её как младшую. Младшую, бесконечно любимую, но никогда как равную. Ревностно опекала и защищала Хелену, сколько себя помнила, а потом... С её смертью будто земля ушла из-под ног. Из-под всех ветвистых корней, и корни остались на сухом ветру. И стали воздушными. Ещё будучи совсем юной, Джанина знала, что сестрёнка однажды уйдёт. Это как-то само собой разумелось – уж под такими звёздами родилась Хелена. Спустя десяток десятков лет, нанизанных на нитку, как бусы, Джанина бережно хранила в памяти тот последний день, когда они по-настоящему были вместе. Тогда ей едва ли минуло двадцать, Хелене было и того меньше. Джанина сидела на земле, привалившись спиной к дереву, и до сих пор помнила на ощупь шершавую кору сквозь тонкое платье. Лето выдалось сухое. Хелена училась уверенно управляться с палочкой. Тонкое резное древко легко взлетало в руках. Солнце плясало искрами в золотых волосах девушки, и искры от палочки летели вокруг, светло и ярко. И глаза её искрились предвкушением и радостью. О, как давно это было, а Джанина всё помнила, как шуршала примятая от беззаботных танцев трава под белыми босыми ногами. Хелена тогда рассказывала о системе человеческих имён. Тогда сёстры узнали, что у людей в почти всём остальном мире принято иметь фамилии - общие для всей семьи имена. У лигн это было не принято, и Хелена немного переживала, что у неё нет фамилии. Очевидно, она могла выбрать себе любую понравившуюся, всё равно это ненадолго – девушки берут новое общее имя, когда выходят замуж. Но выбрать имя, особенно в дорогу, всегда непросто. По осени Хелена поступила на последний курс школы, а после переехала в пригород Нью-Йорка. Она часто писала, особенно поначалу, и при любой возможности приезжала погостить, и Джанина при встрече так же варила кашу с ягодами и всё так же крепко обнимала свою маленькую сестричку. Но всё же пришлось признать: Хелена больше не принадлежала городу, и Реке под Рекой. И ничего тут было не сделать. Потом Хелена вышла замуж и стала приезжать реже. Джанина старалась об этом не думать и у неё получалось. Мало помалу все покидали благословенную землю живого города – молодые в странствия, старые – в небо. Джанина и сама не заметила, как осталась за старшую. Вёсны за вёснами научили мириться с расставаниями. И лет через тридцать Джанина привычно размеренно мерила на языке по слогам новое имя сестры, весомым стеклянно-жёлтым отсветом. В конце концов, подумаешь – имя? Мало ли у человека может быть имён. Светлое платье Хелены, бережно расшитое каменным бисером и бахромой, пожелтело от времени, сложенное на верхней полке в чулане. Случилось это в далёкий июнь, сладкий до горечи пыльцой всех летних цветов. Они встретились на той же поляне, что и в юности. С их последней встречи прошло ни то пять, ни то двадцать лет. Небо было так низко к земле, и гасло в глазах рваной пульсацией сквозь некошеную траву. И Джанина снова сидела в тени сосны. - Потерпи. Сейчас пройдёт, - шершавые руки бережно коснулись висков. - Не стоит. Правда, не надо, - на побелевших губах мелькнула улыбка. В поблекших голубых глазах Хелены отражалось небо. У Джанины сжалось сердце: её милая Хелена, её маленькая сестрёнка, стала немощной сухой старушкой. Не старой древесной лигной, нет. Только беспомощным старым человеком. Седая голова сестры покоилась на коленях. Хелена, распластанная на земле – такая близкая к смерти от старости, такая слабая. Джанине было тяжело принять, что лёгкой танцущей девочки, как и златокудрой девушки и взрослой заботливой женщины больше нет – есть только старуха. И Джанина безотчётно гладила по волосам младшую и уже не маленькую сестру и едва ли сама замечала, что плачет. - Мне целая жизнь понадобилась, чтобы тебя отпустить. А ты… Ну куда же ты. - Если бы ты знала, какой у меня там дивный сад! Грушевый. Если бы ты только знала, как там славно по весне. Домик маленький, - она закашлялась, - маленький, но уютный. Я связала салфетку для чайного стола, у южного окна. Кружевную, как ты любила, - дальше она говорила тихо и почти бессвязно. А Джанина только слушала. И плакала. Тепло пахло травой, и небо праздновало июнь. Далеко-далеко старый грушевый сад Хелены почти облетел, и зелёные груши наливались соком. - Как тебя только не расщепило при трансгрессии. Ты отдохнула? Справишься ещё раз? Мы быстро, тут близко, - Джанина оправила на сестре острый воротник больнично белого платья. – Думаю, город простит нас. У меня есть сильное восстанавливающее, тебе уже к вечеру станет лучше. Ну же, соберись, только минутку потерпеть. - Не надо, - Хелена слабо ухватилась рукой за манжет зелёного рукава. – Я не хочу торопиться. Всё так хорошо прошло, не надо. Не торопись, не сейчас, - она прерывисто вздохнула и прикрыла глаза. – Я и так пережила мужа, и даже старших детей, - в светлых глазах мелькнула тень. – Они уже ждут, я и так долго. Жизнь была долгой и славной, не стоит. - И ты ведь знаешь, как это, переживать младших, - голос дрогнул. –И как ты меня оставляешь? – слёзы текли по щекам, по шее, под платье. И самая большая тайна, укрытая глубоко в земле прошлогодними листьями, была в том, что Джанина горько плакала не по Хелене, но по самой себе. Разве это правильно, жить дольше? И жить дальше? - Вернёшься домой. Почти как в детстве. «У нас было бы сколько угодно места и времени; светлых ночей и ягод. Мы бы жили почти заново. Я отпустила почти всех, а теперь и ты хочешь уйти, потому что тело твоё одряхлело, и жизнь, такая прекрасная и долгая даже для волшебницы (напомни, сколько тебе десятков после столетия?), всё же не бесконечная. Но как ты предлагаешь оставаться мне? Я не могу их бросить, и пока меня некому сменить. Но разве я могу теперь жить, когда тебя не будет? Ты скучала по мне так же, как я по тебе?..» -Не кори себя, - Хелена дышала тихо. Сёстры сидели на земле ещё долго, ещё несколько затяжных часов. Хелена положила голову на колени сестре, и, кажется, тихо дремала. Джанина ласково перебирала её седые волосы. Она не смогла бы сказать, когда умерла Хелена. Угасла как-то тихо, невесомо, и Джанина не заметила, как за шуршанием травы и дневных звуков пропала череда вдохов. Только ближе к закату Джанина осознала, что высохшие руки сестры, лежащие на её коленях, стали совсем холодными. Надвигающиеся июньские сумерки были более удушливыми, чем когда-либо. И Джанина встречала их на опушке векового леса в одиночестве.

***

Смеркалось. Сумерки затопили одноэтажную улицу тягучими тенями, и рдяное красное небо зловеще-болезненно выглядывало из просветов покинутых домов. Тихо. Слишком тихо. И тишина отдавалась в голове давящим колокольным эхом. Тишина топкая, металлически-кислая и помноженная на бессонницу. Тихим шорохом между ветвей старого грушевого сада. Птицы расчерчивали небо кругами. Они сидели, тесно прижавшись, чувствуя тепло тел друг друга. Кончиками пальцев ощущали подступающую вечернюю прохладу. И всем своим существом - давящую тишину. Откуда-то тянуло запахом угля - так привычно щекотало ноздри, и птичий крик ложился на измученное сознание колко. Больше не осталось ни слёз, ни мыслей, только пустота. В голове и в груди, и сухие глаза. Пошёл второй день после похорон. Тина и Куинни сидели на крыльце, а за спиной был дом. Опустевший, разворошенный, разорённый. И, они конечно не говорили этого вслух, но отчаянно остро знали, что дом приговорённый. Все дома, где умирали от эпидемии, сжигают. Дома пылали по всей магической территории страны. Было введено чрезвычайное положение, и заражённые территории почти опустели - люди стремились спастись. Деревянная дверца покинутой совятни тихо скрипела. Птицы разлетелись две недели тому назад. - Вот мы и остались одни, - вспорхнуло с языка само по себе, минуя сознание. Куинни ничего не ответила. Она болезненно щурилась, прислушиваясь. Сознание - острая спица. А в ответ Куинни слышала только тишину. Тишина с улиц отражалась в голове сестры, тишина колола уши. Безветрие. Безмыслие. Груши уже облетели. Когда-то весь мир начался для них с этого самого дома. С зачарованных тёплых полов, скрипучих и знакомых до каждого сучка, с широких окон и раннего утреннего света сквозь лёгкие шторы в горошек. Когда мир был ещё таким большим, и небо высоким-высоким, и жизнь такой долгой, что почти бесконечной, и родители - почти бессмертными. И всё что было потом, странствия, потери и приобретения, начались с дома за спиной. Его сожгли на следующий день, а тогда у сестёр осталось несколько часов в запасе. И они пытались запомнить - глазами, ощупью, случайными шорохами. Пространство комнат и кроваво-акварельные пятна заката, и тишину. Упрятать на дно карманов дорожных плащей. И они всё ещё сидели, одинокие и почти что бездомные. - Куинни? - Тина резко обернулась к сестре. Отблески солнца ложились на лицо красными пятнами. -Ты ведь... Ведь не выйдешь замуж за Оливера? Куинни непонимающе моргнула. - Я? Ты имеешь ввиду Оливера - младшего Корвина? - Ну да, который мой однокурсник. Нет, не сейчас, конечно, после школы. Я не... - Милая, конечно нет, - Куинни обняла Тину за плечи. -Разве я могу тебя бросить? - Но почему? То есть, я имею ввиду, что ты можешь делать, как считаешь нужным. Я справлюсь сама, - в темных глазах стеклянной тенью отражалась пустынная улица. - Я серьезно, Куинни. Тебе ещё два года до окончания школы, я, если получится, поступлю в академию авроров. - Знаешь, - Куинни вздохнула и отвела взгляд, - Оливер хороший, но он... Он был так уверен, что я соглашусь. Особенно теперь, когда мне... Нам некуда податься. - Взять в жены прекрасную покинутую сироту - верх благородства, - не удержавшись, Тина фыркнула. - Нет, он конечно не прямо так сказал вслух, но... Да, ты ведь поняла, -Куинни неосознанно потерла левое запястье, перехваченное тонким серебряным браслетом. Серебро тускло отблескивало в сумерках - подарок родителей на Рождество. - Как будто это было не предложение, а одолжение, - светлые глаза сверкнули стально-серым. - Может быть, у меня нет известной фамилии и богатой семьи, может быть, - голос у нее надломился, - у меня больше вообще ничего нет, но это не значит, что я кому-то что-то должна. Особенно ему. Тина тихо обняла ее за плечи. - Думаю, мы как-нибудь справимся. Запущенный сад пах остро и пряно по вечерней росе. Улица утонула в сгустившейся темноте. Тина запомнила этот вечер на долгие годы именно что ощупью: поникшие худые плечи сестры, теплые под ситцевым платлем, впившиеся в ладони. - Давай никогда не расставаться? Куда ты, туда и я? - Договорились, Куинни, - тихо шепнула Тина, уткнувшись носом в макушку сестры. Ночевали они на чердаке дома, на соломенной подстилке, укутавшись в старое стеганное одеяло. Куинни уснула мгновенно, а Тина так и не сомкнула глаз: она всю ночь просидела в изголовье, перебирая волосы сестры. Сквозь чердачное окно смотрели звезды. Тина уснула уже на рассвете. Потом было много всего. Радостного и горького. Академия авроров для Тины и непривычно одинокие два года в школе для Куинни, потом поиски работы и бесконечные съемные квартиры; много больших и малых событий, вплетенных в череду дней. Только отраженные летние звезды навсегда остались колкими отблесками на дне Тининых глаз. * Приводится сказка шведской писательницы Хелены Нюблум. Сказка "Сёстры" вошла в сборник "И да, и нет" (1908). Потрясающая вещь, и для детей, и для взрослых :) Такая светлая до слёз вещь. Лично автору сёстры Голдстейн с первого кадра на экране напоминали "Сестёр" Нюблум, не могла обойти стороной.