Волки и Овцы

Париж, октябрь 2004.

«Каждый да испытывает своё дело, и тогда будет иметь похвалу только в себе, а не в другом, ибо каждый понесёт своё бремя». (Галатам 6:4-5)

Судья нахмурил лоб, перебирая разложенные перед собой документы. Жавер, заметивший, что теряет безраздельное внимание этого человека, приостановился. - Что-то не так, Ваша Честь? - Да. То есть нет. Вы сказали Фантина, не так ли? - Все верно, Ваша Честь. - Я не вижу такого имени в списке свидетелей. Почему Фантина не давала показаний? - судья метнул грозный взгляд в сторону секретаря, отвечавшего за приготовления к слушанью. Тот весь разом как-то съежился и заозирался по сторонам, вытирая пухленькой ладошкой свою потную лысину. - Если позволите, Ваша Честь, - встрял Жавер и, дождавшись утвердительного кивка судьи, продолжил, - эта женщина не была включена в список, потому что она мертва. И я должен сознаться в том, что причастен к ее смерти. Из зала донеслось несколько удивленных возгласов. За ними незамедлительно последовали все нарастающие по громкости перешептывания, которые грозились перерасти в настоящий гвалт. - Как, вы сознаетесь в убийстве? Но это потребует заведения нового уголовного дела, - внезапно всплывшее обстоятельство явно привело судью в состояние крайнего недовольства. Жавер, по себе знавший, что такое дополнительная бумажная работа, прекрасно его понимал. - Мое дело – давать показания, - криво улыбнулся он. - И пусть то, о чем я намерен рассказать, и не подпадает под категорию убийства согласно Уголовному Кодексу, судить достоин ли я наказания, предстоит лишь Вам. Монрейль-Приморский, декабрь 1995.

«Доколе, Боже, будет поносить враг? Вечно ли будет хулить противник имя Твое?» (Псалом 73:10)

Никто не знал, откуда Фантина появилась в Монрейле, и уж тем более, как ей удалось проникнуть в охраняемый конференц-зал в столь важный день. Много позже она созналась в том, что ей обещали щедро заплатить за устроенное там представление, но мэр, ставший жертвой произошедшего, наотрез отказался давать делу ход и начинать официальное расследование. Тогда, впрочем, никто еще не догадывался об истинном положении вещей – публика с замиранием сердца следила за разворачивающейся картиной. В первую секунду Фантина, словно оглушенная успехом своего дерзкого предприятия, стояла не шевелясь. Ее тяжелое дыхание, влажно блестевшие глаза и капельки пота над верхней губой выдавали крайне напряженное, почти даже болезненное состояние. Уловив боковым зрением какое-то движение – один из офицеров по кивку Инспектора начал обходить ее сзади – женщина, как испуганная птица, бросилась в сторону. Колыхание выцветшей шали и мешком висевшего на исхудалой фигуре платья в самом деле делали Фантину похожей то ли на ворону, то ли на скворца. «Хлоп-хлоп» простучали ее ножки по лакированному паркету, когда она ловко упорхнула от протянутых рук второго офицера. «Хлоп-хлоп». Никто и моргнуть не успел, как она очутилась ровнехонько напротив господина Мадлена. Тот приветливо склонил голову и хотел было задать непрошенной гостье какой-то вопрос, но она опередила его, прицелено плюнув прямо в лицо. - Подлец, - исступленно выкрикнула Фантина и зажмурилась, будто ожидая удара. Почтеннейшая публика, журналисты, офицеры полиции и, наконец, сам Инспектор, который должен был обеспечить сохранность проведения мероприятия, все как один следили за сгустком слюны, стекавшем по щеке господина мэра. Никто не знал, как реагировать на эту неслыханную дерзость, ведь в многочисленных пособиях по политической этике не было готовой инструкции для ситуации такого рода. Все малодушно ждали от Мадлена какого-то сигнала, чтобы подстроить под него дальнейшие действия и не потерять, таким образом, лицо. Мэр же, с присущим ему спокойствием, достал из нагрудного кармана платок, вытер щеку и… улыбнулся. Да так светло, что ни у кого и подозрения возникнуть не могло, будто бы он затаил обиду. Послушался щелчок фотовспышки, затем второй, третий. Журналисты, первыми оправившиеся от потрясения, уже готовились к написанию очередной сенсационной статьи. «Кто эта женщина, господин Мадлен? Вы знаете ее? Это ваша любовница?» - доносилось со всех концов зала. Мэр, никак, впрочем, не отреагировавший на всеобщий ажиотаж, нахмурил брови и с чисто отеческим беспокойством попытался положить руку Фантине на плечо. Ее тоненькая фигурка, еще несколько мгновений назад казавшаяся всем воплощением дерзости и попранных моральных устоев, разом потускнела в лучах такого великодушия. - Что с вами? Вы дрожите? Неужели вы шли зимой по улице, закутавшись в одну только шаль? Сбитая с толку Фантина в стремлении увернуться от прикосновения потенциального обидчика отступила на пару шагов назад и, сама того не ведая, загнала себя в ловушку, так как очутилась в крепкой хватке Инспектора Жавера. Тот, с маской холодного профессионализма заломил своей жертве руки и застегнул на ее тонких запястьях пару наручников. - Жавер, вы ослепли? Эту женщину бьет озноб. Ей нужен врач, а не тюремная камера. Инспектор, услышав суровый тон вместо ожидаемых слов благодарности, разом остолбенел. Он безусловно осознавал долю своей вины в случившемся скандале, но никак не ожидал, что мэр публично подвергнет сомнению его компетенцию. Это было не только оскорбительно, но и в высшей степени несправедливо. «Ослепли здесь только вы, раз не замечаете, как ваша доброта распустила ее и ей подобных. Такая лояльность достойна осуждения не меньше моей непредусмотрительности!» - подумал Жавер, но вслух сказал лишь: - Эта женщина – лгунья и симулянтка. Мой допрос мигом вылечит ее от всех недомоганий. Обещаю, господин мэр, что она больше никогда не побеспокоит вас снова. Не успел Инспектор договорить, как хрупкое тело в его руках обмякло: Фантина лишилась чувств. «Давит на жалость, чтобы выставить меня дураком и избежать наказания», - решил Жавер. Судя по реакции окружающих - кто-то крикнул: «Воды!», а другие голоса подхватили: «Вызовите скорую!» - он был единственным, кто усомнился в подлинности обморока. - В следующий раз позвольте мне самому решать, хочу я, чтобы меня беспокоили или нет, - холодно бросил Мадлен, когда пятнадцатью минутами позже двое врачей погружали уже освобожденную от наручников Фантину на носилки. Жавера словно окатили ведром воды - впервые на его памяти мэр выражал враждебность столь открыто. В левой части груди кольнуло: может, расстегнулась булавка инспекторского жетона, а может, Жавер понял, что если Мадлен и ценит его, то действительно лишь как человека. И все бы ничего, да только Монрейлю-Приморскому нужен был именно Инспектор. С твердой рукой и несгибаемыми принципами. То, что в данный момент за этим фасадом бушевали эмоции, не имело ровным счетом никакого значения, ведь Жавер всегда умел отделять личные переживания от работы. Картина мира Инспектора была предельно проста: долг стоял на первом месте. И, если исполнить его, значило пойти наперекор самому господину мэру – так тому и быть. Париж, октябрь 2004.

«Ничто не укроется от всевидящего взора его, ибо царит он над всеми чадами гордыни» (Иов 41:14)

- Была ли женщина на самом деле больна? - Что, простите? – не понял вопроса Жавер, слишком увлекшийся воспоминаниями. День пресс-конференции, так кардинально изменивший его жизнь, до сих пор стоял перед глазами, как наяву. - Фантина. Вы сказали, что причастны к ее смерти. Это как-то связанно с тем, что вы не поверили в реальность угрозы ее здоровью? - Отчасти. Видите ли, Ваша Честь, несмотря на строжайший запрет мэра, я все же провел собственное расследование. Мне удалось кое-что выяснить об этой женщине. Типичная история: в детстве мечтала стать актрисой, верила в свой талант. В шестнадцать, поссорившись с родителями, сбежала из дома, а дальше… Все как «по сценарию», если здесь уместен такой каламбур. Вращалась в сомнительном обществе, пристрастилась к наркотикам. Пока красота первой свежести была при ней – спала с продюсерами за мелкие роли. Вы не смотрели сериал «Больница Сен-Илер»? Она играла там младшую медсестру. Может, ей бы и удалось пробиться, но она забеременела. Никому не нужна актриса с животом, не помещающимся в кадр. За те месяцы, что она вынужденно воздерживалась от съемок, прежние друзья позабыли о ней. Фантина оказалась на грани нищеты, как раз в тот момент, когда на ее плечи легла забота о новорожденной дочери. - Дочери? – удивился судья. – Уж не намекаете ли вы на то… - Да, Ваша Честь. Я говорю о Козетте. Той самой девочке, над которой Мадлен… то есть, я хотел сказать, Вальжан впоследствии оформил опеку. - Интересно, - пробурчал себе под нос судья, делая какие-то пометки в личном деле подсудимого. – Прошу вас, Инспектор, продолжайте. Ваша история проливает свет на многие… спорные моменты. - Когда Фантина появилась в Монрейле-Приморском, она знала, что ей уже нечего терять. И дело было не только в том, что ей в скором времени грозило лишение родительских прав… Монрейль-Приморский, декабрь 1995.

«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откровение 3:20)

Прошла уже почти неделя с того злополучного дня, на который Жавер напрасно возлагал столько надежд, а Мадлен так и не предпринял ни единой попытки обсудить произошедшее. Мэр дни напролет просиживал у больничной койки Фантины, отгоняя от нее как журналистов, так и присылаемых Инспектором офицеров полиции. То ли невозможность восстановить справедливость, то ли холодность Мадлена, который растрачивал все свои добрые улыбки - прежде всецело принадлежавшие Жаверу - на эту сомнительного происхождения женщину, плохо сказывались на душевном состоянии Инспектора. Он сох изнутри, а вместе с ним сох и подаренный некогда мэром гиацинт. Жавер отказывался поливать его в знак протеста, так что злополучный цветок стал жертвой войны между исполнительной и законодательной властью в Монрейле-Приморском. «Так дальше продолжаться не может», - говорил себе Инспектор, стоя ранним утром под прохладными струями душа. «Так дальше продолжаться не может», - мысленно повторял он, ворочаясь поздней ночью с боку на бок, в жалких попытках вернуть потерянный сон. Но дальше этой мантры дело не заходило. Жавер просто не мог заставить себя сделать первый шаг навстречу мэру, после того публичного упрека. Раз за разом прокручивая неприятную ситуацию у себя в голове, Инспектор доходил до того, что со всей серьезность предполагал: господин Мадлен, с самого начала возненавидевший его, специально вступил в сговор с Фантиной, чтобы опозорить Жавера, подчеркнув тем самым собственное великодушие в глазах почтенной публики. Последнее, кстати, ему несомненно удалось – все газеты восхваляли «широкие взгляды прогрессивного мэра». Что же касалось первого пункта так называемого «плана», Жавер, окончательно изведя себя подозрениями, принимался вспоминать ласковые слова и искренние жесты дружбы со стороны Мадлена и уже не мог заставить себя поверить в злой умысел со стороны этого человека. Впрочем, это никак не мешало Инспектору в следующую же секунду предполагать, что Фантина на самом деле была любовницей мэра, и сейчас эти двое смеются над «глупым Жавером», которого так легко было обвести вокруг пальца и выставить на посмешище. Пожалуй, всю силу своего помешательства Инспектор ощутил лишь тогда, когда дописывал четвертую, из запланированных шести, страницу подробного отчета о произошедшем. Этот документ, не адресованный пока никому конкретно, впитал в себя вместе с чернилами, как яд, все страхи и сомнения Жавера. Возможно, если бы Инспектору не свело от усталости пальцы, он бы закончил начатое, и уже через пару дней эта «исповедь сумасшедшего» оказалась бы на столе одного из парижских чиновников. Поддавшись очередному порыву, Жавер едва не разорвал в клочья труды нескольких предыдущих часов работы. Внезапный стук в дверь кабинета вернул его в реальность, заставив поспешно прикрыть недописанный отчет кипой других документов. - Войдите, - сухо бросил Инспектор. В последнее время подчиненные, чувствовавшие дурное расположение шефа, не решались беспокоить его по пустякам. Значит, дело было действительно важным. - Извините, что тревожу вас в столь поздний час. Я проходил мимо участка и увидел, что в вашем окне до сих пор горит свет. Никак не дадите себе отдохнуть? Жавер, встретившись лицом к лицу с главным героем своих кошмаров за последние семь дней, даже привстал от удивления. Действительно, на пороге инспекторского кабинета, закрывая почти весь дверной проем своей мощной фигурой, стоял никто иной, как господин мэр. - Я бы сказал, что мне никак не дадут отдохнуть, - выпалил Жавер первое, что пришло в голову, и тут же об этом пожалел. Уголки губ Мадлена, и без того растянутые в улыбке с видимым усилием, разом поползли вниз. - Простите, я не хотел вас отвлекать. Я знал, что вы не будете мне рады… - обронил мэр, разворачиваясь. - Отчего же, - занервничал Жавер, испугавшись, что Мадлен и в самом деле сейчас уйдет. – Я бы так не сказал. Что заставило вас думать подобным образом? Мэр, еще немного помявшись у порога, вздохнул и смело шагнул внутрь комнаты. Инспектор двинулся ему навстречу, обогнув разделявший их письменный стол. - Я буду с вами предельно откровенен, Жавер. Причина вашего молчания в течение этой недели не является для меня секретом. И пусть, при всем моем уважении, я не могу признать за вами правоты в отношении той женщины… Недосказанная фраза повисла в напряженном воздухе. Мадлен с непривычным выражением какого-то тупого отчаяния вглядывался в лицо Жавера, подбирая нужные слова. И, по всей видимости, не преуспев в этом, рванулся вперед и сгреб ошалевшего от неожиданности Инспектора в объятия. Жавер пошатнулся и, в попытке схватиться за край стола, нечаянно смахнул рукой полузасохший гиацинт. Плетеная корзинка полетела на пол; земля рассыпалась, обнажая беззащитные корни. А Мадлен, словно, не замечая всего этого, лишь крепче сжимал Инспектора, уткнувшись лбом в его плечо. - Господин мэр? Господин мэр, да что с вами? – в приступе какого-то священного испуга шептал Жавер. - Я не могу признать за вами правоты… Но за собой – тоже не могу. Простите мне те слова, если сможете. Я не имел никакого права обращаться к вам в подобном тоне, да еще при всех тех надутых индюках… Мадлен наконец-то отстранился от Инспектора и теперь с надеждой вглядывался в его лицо. Жавер, по-прежнему опиравшийся рукой о стол, чувствовал, как через многочисленные слои бумаг, жжет ладонь недописанный отчет. Стыд за собственное малодушие железным кольцом стянул горло так, что и не сразу удалось ответить: - Уже забыто, господин мэр. Вместе с улыбкой, вновь озарившей лицо Мадлена, в окружающий мир вернулись и те краски, которые Жавер не различал вот уже неделю. Действительно, Инспектор был готов простить этому удивительному человеку любую выходку, насмешку и даже оскорбление… Но только в том случае, если они касались самого Жавера, а не закона, который тот был призван оберегать. Несмотря на разрядившуюся атмосферу, вопрос с Фантиной оставался открытым.