Волки и Овцы

Монрейль-Приморский, июнь 1996.

«И дождь буду ниспосылать в свое время; это будут дожди благословения» (Иез.34:26)

Жавер всегда считал, что свойственная его движениям стремительность придает ему вид человека делового, не желающего тратить время по пустякам. По всем расчетам это должно было положительно сказываться на имидже Инспектора среди населения. Действительно, завидев торопливо шагающую фигуру, добропорядочные жители Монрейля почтительно уступали Жаверу дорогу и желали хорошего дня. Менее добропорядочные - спешили скрыться в противоположном направлении. В тот день Инспектор побил все свои скоростные рекорды, преодолев расстояние от полицейского участка до мэрии за каких-нибудь пять-шесть минут. Виной тому был внезапный, особенно для этого времени года, дождь. Когда Жавер покидал свой кабинет, тучи только начали заволакивать небесную лазурь, и редкие капли, падавшие на землю, казались скорее спасением от опостылевшей духоты, а не реальной угрозой. Впрочем, не пройдя и ста метров, Инспектор со всей ясностью осознал, как сильно недооценил ситуацию: создавалось впечатление, что кто-то там наверху нарочно поджидал момент, чтобы открыть невидимые шлюзы, и теперь вода в количестве достаточном для второго Великого потопа хлынула на опустевшие улицы города. Когда Жавер, ничуть не сбавляя скорости, взбегал по скользким ступенькам мэрии, его стремительность могла вызвать разве что улыбку. Вымокшему до нитки служителю закона оставалось утешать себя лишь тем, что он сохранил верность своим принципам. Стоило массивной двери закрыться за Инспектором, как шум дождя словно отрезало. Мэрия была похожа на параллельную вселенную из новомодных книжек жанра научной фантастики – никакие невзгоды внешнего мира не могли нарушить плавного течения ее внутренней жизни. Оттого-то Жавер, хлюпающий ботинками и, оставляющий за собой дорожку из мокрых следов, и выглядел вдвойне нелепо. Поднимаясь на второй этаж к двери знакомого кабинета, Инспектор скрепил сердце, ведь теперь перед каждой встречей с Мадленом ему приходилось сталкиваться лицом к лицу с последствием своей ошибки. - Жавер? – имела наглость удивиться Фантина, сидящая за письменным столом в приемной мэра. - Для вас я Инспектор Жавер… мадмуазель. Или я должен сказать мадам? Колкость полицейского не прошла для Фантины незамеченной. Она покраснела до корней волос и отвернулась к окну, за которым бушевала непогода. Жавер в который раз удивился тому, что теперь, когда Мадлен окружил женщину своей заботой: оплатил лечение, накормил, одел, она разом стала выглядеть лет на десять моложе. - В любом случае, я надеюсь, что вы добросовестно относитесь к своим новым обязанностям и не думаете обманывать господина мэра, - многозначительно протянул Инспектор. – В конце концов, это ведь статья. Фантина лишь поджала губы и сухо произнесла: - Можете войти. Мэр сейчас один. Довольный проделанной "воспитательной работой" Жавер хмыкнул и после короткого вежливого стука перешагнул порог мэрского кабинета. В лицо тотчас пахнуло уличной сыростью, которая смешивалась со сладким запахом цветов, так стойко ассоциировавшимся у Инспектора с этим местом. С Мадленом. Тот, к слову, стоял у распахнутого настежь окна, с увлечением ловя протянутой рукой дождевые капли. Колыхавшиеся на ветру шторы, как белоснежные ангельские крылья, то и дело скрывали его силуэт от вошедшего. - Это вы, Жавер? Я узнал вас по стуку, - смеясь обернулся мэр. Его улыбка сверкнула, чтобы в следующий же миг скрыться за легкой газовой тканью. – Надеюсь, вы были вежливы с моей новой секретаршей? - Более чем она того заслуживает, господин мэр, - смаргивая наваждение ответил Инспектор. Послышался резкий хлопок закрываемых ставень. Комната погрузилась в тишину, колыхание штор сошло на нет. - У меня сложилось впечатление, - начал Мадлен, выпутываясь из своего «кокона», - что в последнее время, вы все реже навещаете меня. Это как-то связано с… Недосказанные слова умерли у мэра на губах, так как он наконец-то заметил, в каком плачевном состоянии находилась одежда Жавера: привычный синий цвет униформы казался черным - так сильно пропиталась влагой ткань. - Теперь вы должно быть понимаете, как чувствовал себя тот крокус, который вы утопили? – с наигранным осуждением бросил Мадлен, быстро сокращая разделявшее их с Инспектором расстояние. - Я уже извинялся за это, господин мэр. Мое предположение о том, что благополучие растения прямо пропорционально интенсивности его полива, оказалось ошибочным, - Жавер зябко повел плечами, удивляясь в глубине души тому, что мэру пришло в голову сравнить его с цветком. – Да уж, вы поистине кладезь интересных идей, - улыбнулся Мадлен. - А если серьезно, то это никуда не годится. Какой я болван, что устроил здесь сквозняк. Да не стойте вы как истукан, раздевайтесь! - Что, простите? – от изумления Жавер едва не потерял дар речи. - Ваш пиджак выжимать можно. Да и рубашка не лучше… Вы так и не поняли, что такое лето в приморском городе? Муссоны, Жавер, муссоны, - затараторил мэр, принявшийся нетерпеливо помогать Инспектору выпутываться из мокрых рукавов. – Это вам не Париж. В июле без зонта из дома ни ногой. «Какие еще муссоны во Франции?» - с удивлением подумал Жавер. Напор Мадлена пугал, и если с пиджаком Инспектор еще мог расстаться, то о большем и речи быть не могло. Не то чтобы им руководила природная скромность, нет. В конце концов, он окончил – и между прочим с отличием – парижскую Полицейскую Академию, а не институт благородных девиц. Просто, без своей формы Инспектор как-то сразу терялся, будто вместе с ней лишался очень значительной, определяющей части своей личности, и уже не мог сказать наверняка, кто же он таков. - Жавер, - вновь попытался воззвать к нему господин мэр. - Чем дольше на вас мокрая одежда – тем выше шанс простудиться. Вдруг вы не отделаетесь простым насморком… Подумайте сами, кто будет защищать мой город, если вы сляжете с температурой? Мадлен посмотрел на Инспектора столь проникновенно, словно за этим шутливым упреком стояло намного больше, чем приличия позволяли произнести вслух. Этот взгляд заставил Жавера заколебаться и в нерешительности потянуться к пуговицам рубашки, влажная ткань которой столь неприятно льнула к коже. - Вот так, - подбодрил Мадлен. – Сейчас я дам вам кое-что из своего запасного комплекта одежды. Вещи могут оказаться немного не по размеру, но надеюсь, что вас это не сильно смутит. С этими словами мэр направился к стенному шкафу, за зеркальными дверцами которого, как успел заметить Инспектор, висело несколько выглаженных рубашек и простой дорожный костюм. - Можно подумать, что вы храните все это в мэрии на случай побега, - попытался пошутить Жавер, но по всей видимости не преуспел, так как Мадлен лишь непонимающе нахмурился и, словно оправдываясь, сказал: - Что вы, просто иногда приходится ночевать на работе, а ходить два дня в одной и той же рубашке мэру не пристало… Инспектор почувствовал себя крайне глупо. Возможно, этому способствовал также и тот факт, что он стоял в кабинете своего непосредственного начальника полуголым. Мадлен, с присущим ему чувством такта, протянул Жаверу сухую рубашку, глядя в сторону. Тот с благодарностью принял ее и, едва продев руки в рукава, начал с такой поспешностью застегивать пуговицы, что с трудом попадал в нужные петли. - Сейчас я попрошу Фантину сделать вам горячий кофе, - по-прежнему избегая смотреть на Инспектора, предложил мэр. - Не стоит, - казалось, весь холод, скопившийся в теле Жавера, нашел отражение в его тоне. Рубашка, слишком широкая в плечах, забавно висела на его фигуре, делая Инспектора похожим на нескладного подростка. - Понял, понял, - быстро пробормотал Мадлен, выставляя перед собой руки в примирительном жесте. – Я приготовлю вам кофе сам. - Но это неприемлемо! – воскликнул Жавер едва ли не с ужасом, но мэр и слушать не пожелал. Бросив короткое: «на диване есть плед», он вышел из комнаты, бесшумно затворив за собой дверь. Жавер подумал, что должно быть, у него и в самом деле поднялась температура и он бредит. Какое еще объяснение можно было найти тому, что он, простой полицейский, стоит в гордом одиночестве посреди кабинета господина мэра, в его же одежде, да еще ждет пока тот, словно какой-нибудь официант, принесет ему кофе? «Вечно с ним все вверх дном», - подумал Инспектор, покачав головой. Странно, но эта мысль не вызывала ожидаемого раздражения. Да, Мадлен в очередной раз нарушал все мыслимые и немыслимые границы, переступая через так называемый «неписанный закон», но эти «противоправные действия» отдавались в душе Жавера лишь теплом, наличие которого было невозможно объяснить логически. К слову о тепле, в самом простом, физическом смысле Инспектору его очень не хватало. Именно поэтому он не преминул воспользоваться советом Мадлена и расположился на небольшом диване, закутавшись в клетчатый английский плед – такие на тот момент были в моде. Витавший в воздухе аромат цветов успокаивал, навевая какие-то воспоминания из далекого детства. Жавер погрузился в некое подобие транса, но внезапный хлопок двери оборвал едва начавшую выстраиваться цепочку мыслей, заставляя забыть обо всем. - Черный кофе, два сахара, - провозгласил Мадлен, протягивая Инспектору дымящуюся чашку на блюдце. – Я правильно запомнил? - Да, но откуда… - потупил глаза Жавер. - Как, разве вы забыли ваш первый рабочий день? Мы тогда пошли завтракать в ту милую кофейню на углу, - заговорщически подмигнул мэр. - У вас феноменальная память, - удивился Жавер. – Вам бы работать в розыске. - О нет, нет. Благодарю, - смеясь, замахал руками Мадлен. Инспектор сделал первый глоток обжигающего напитка, с удивлением осознавая, что вся неловкость куда-то исчезла. Растворилась в веселой улыбке мэра, блеске его глаз. Возможно, в этом и был весь секрет природного обаяния этого загадочного мужчины? - Между прочим, - чуть понизил голос Мадлен, присаживаясь возле Жавера, - я бы не отказался сходить с вами куда-нибудь еще раз. Мэр был так близко, что его колени то и дело соприкасались с коленями Инспектора. Ему внезапно стало жарко. Очень жарко. Боясь, что предательская дрожь рук может стать заметной, он отставил чашку на небольшой журнальный столик. - Что вы имеете в виду? - Ну, например, - Мадлен поджал губы, словно бы задумавшись, - ужин. Как вы смотрите на это, Инспектор? Париж, октябрь 2004.

«Жесток гнев, неукротима ярость; но кто устоит против ревности?» (Притчи 27:4)

- То, что вы описываете сейчас… Говоря современным языком, это - харассмент, - неожиданно подал голос помощник судьи, впервые за все время заседания поднявший глаза на Жавера. Инспектор, поначалу не понявший, о чем идет речь, смерил его задумчивым взглядом. Затем, совершенно неожиданно для всех – рассмеялся. Звук получился каким-то сухим, даже лающим, что совершенно не наводило на мысль о подлинном веселье - Современным… Да. Тогда все эти английские слова еще не были в моде. Впрочем, при всем моем уважении, я вряд ли похож на инфантильную девицу, которую хочется ущипнуть за… Судья, и без того раздраженный несвоевременным вмешательством помощника, несколько раз с силой ударил молотком по кафедре. Добившись того, что Жавер смущенно замолчал и почти виновато опустил глаза, он перенаправил допрос в более подходящее русло: - Вы уже упоминали, что Жан Вальжан - тонкий психолог и известный манипулятор. Справедливо ли было бы, по вашему мнению, предположить, что его сексуальный интерес к вам был частью все той же запутанной игры, которую он вел? - Я… - запнулся Жавер. – Я, право, не… И тут Инспектор совершил большую ошибку - сделал то, чего клятвенно обещал себе не делать. Посмотрел на Жана Вальжана. Наверное, зрительный контакт длился не более нескольких секунд. Но даже этого короткого промежутка хватило Жаверу, чтобы понять, что все это время подсудимый неотрывно пожирал его глазами. Память тут же предательски подбросила тысячу воспоминаний, где эти глаза были веселыми, удивленными, уставшими… любящими. «Нет, нет, нет, - судорожно подумал Инспектор, едва сдерживаясь, чтобы не замотать головой. – Все это ложь, дешевая подделка». Вальжан, по всей видимости, расценил замешательство Жавера по-своему. Возможно, он увидел в нем последний шанс переубедить бывшего любовника. - Жавер, прекрати сомневаться, - сказал он отчетливо, но настолько тихо, словно во всем этом большом зале были только они вдвоем. – Зачем ты рассказываешь им все это? Обнажаешь душу перед теми, кто только и может, что полить грязью самое дорогое. - Подсудимый, вам дадут слово позже. Если вы сейчас же не прекратите переговариваться со свидетелем… - начал было судья своим привычно строгим тоном. - Я еще не договорил, - возвысил голос Вальжан. – Жавер, ты же знаешь, что я на самом деле люблю тебя? - Еще одно слово, и я удалю вас с рассмотрения вашего же дела, - не вынеся такой наглости гаркнул судья. Ноздри Вальжана раздулись от гнева. Было видно, что ему тяжело сдерживаться. Один из судебных приставов предупреждающе опустил ладонь на его плечо. Жавер, единожды отступивший от своей клятвы, не мог перестать смотреть в ту сторону. Он презирал себя за то, как бунтовал в нем собственник, при виде того, что чужие люди касаются его «Мадлена». Плевать на то, каким было имя. Инспектор все равно мог считывать эмоции со ставшего родным лица, как со страниц открытой книги. - Твою-то мать, - неожиданно сорвалось у всегда столь сдержанного Жавера с языка. – Слышишь, Вальжан? Твою мать. Ты по уши в дерьме, так почему же ты тянешь меня за собой? Собственный крик, еще звенел в ушах, когда Инспектор в один прыжок перемахнул через заграждение, разбежался и хорошенько врезал бывшему мэру в челюсть. Дальше началась полная неразбериха: зал гудел, перекрывая стук молотка беспомощного, растерянного судьи, кто-то из служащих пытался помочь Вальжану подняться на ноги, в то время как приставленные к нему судебные приставы удерживали брыкающегося Жавера. Когда некое подобие порядка было восстановлено, а закованный в наручники Инспектор усажен на свое место, судья произнес: - Господа, слушание переносится на следующий вторник, ввиду того, что главный свидетель приговаривается к суткам лишения свободы за проявленное к суду неуважение. На этом все. Еще не до конца пришедший в себя Жавер хотел было возразить, но судья собрал бумаги и поднялся с места, всем своим видом показывая, что принятое решение обжалованию не подлежит. «Чертов Вальжан, чертов парижский арбитражный суд,- думал Инспектор, скрипя от злости зубами. – Стоило тогда все же утопиться хотя бы для того, чтобы не участвовать сейчас в этом цирке». Он еще не подозревал, что эту ночь ему придется провести в камере, расположенной ровно напротив камеры его главного мучителя.