Волки и Овцы

Париж, октябрь 2004.

Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают (Псалом 107:29)

Отрешенности Жавера мог бы позавидовать любой из сонма великих французских святых. Казалось, что вспышка гнева, охватившая Инспектора во время слушания, окончательно лишила его способности испытывать хоть какие-то эмоции. С безучастным лицом следил он за тем, как с него снимают наручники, дают многочисленные бумаги на подпись, вновь надевают наручники, а затем выводят из здания суда… Возможно, дело было в том, что Жавер уже бесчисленное количество раз участвовал в подобных процедурах — с той лишь только разницей, что обычно он находился «по другую сторону баррикад». Отыгрывать роль задержанного, а не хранителя порядка, было странно, да и только. Оказавшись на улице, Инспектор вздохнул полной грудью. Поздняя парижская осень была прекрасна, и даже двое офицеров полиции, чинно шагавших по обе стороны от него, не могли помешать Жаверу полностью насладиться коротким мгновением. И как он только мог не замечать всего этого сегодня утром, когда входил в здание суда еще свободным человеком? Во всем определённо была виновата бессонная ночь и суматоха последних дней, вызванная разоблачением Жана Вальжана. Прежде чем Жавера — чуть более бесцеремонно, чем ему хотелось бы — усадили на заднее сидение полицейской машины, он успел подумать о том, как должно быть сейчас спокойно в Люксембургском саду. Годы, проведенные вдали от Парижа, давали о себе знать, проникая в сердце непривычно тянущей ностальгией. Инспектор всегда недолюбливал маленький приморских городок, куда через несколько лет после окончания Академии его забросило волей судьбы. Единственным, кто все это время удерживал его в Монрейле, несмотря на многочисленные предложения о повышении, был… Впрочем, теперь это уже не играло никакой роли. Наблюдая за знакомыми улицами, проплывающими мимо окон автомобиля, Жавер вновь погрузился в воспоминания. Монрейль-Приморский, июль 1996.

Придет гордость, придет и посрамление; но со смиренными—мудрость (Притчи 11:2)

Перезвон столовых приборов и приглушенные голоса на удивление гармонично сливались с мелодией фортепиано — до боли знакомой и, все же, не наталкивающей на какое-то определенное название. Жавер отправил очередной кусок filet-mignon в рот и поспешно запил его красным вином. Несмотря на то, что основные блюда уже давно подали, и ужин, можно сказать, был в самом разгаре, беседа никак не клеилась. Жавер осознавал, что большая часть вины за это лежала на нем, но просто не мог перестать нервничать. Ни расслабляющая атмосфера ресторана, ни веселая непринужденность господина мэра не помогали избавиться от чувства, что Инспектор находится не на своем месте. Из головы никак не шли увиденные в меню расценки — Жаверу сначала даже показалось, что из-за танцующего пламени свечи он ошибся на несколько нулей. Конечно же Мадлен поспешил заверить его, что берет все расходы на себя, ведь, в конечном итоге, как выбор конкретного заведения, так и инициатива этого ужина в целом, исходили от него. Но даже это облегчение не спасало от того, что вся городская элита, являвшаяся, по всей видимости, завсегдатаями этого ресторана наравне с господином мэром, просто не спускала глаз с их столика. В какой-то момент Жаверу стало все равно, что лучший из его выходных костюмов смотрится как половая тряпка на фоне остального убранства заведения. Он даже не сильно расстроился из-за того, что не знал какой из трех вилок следует есть салат. Но это всеобщее внимание… Даже сам шеф-повар вышел в зал, чтобы поинтересоваться все ли у господина мэра и уважаемого Инспектора было в порядке. Нет, Жавер гордился тем, что Мадлен отличает его. Тем, что у них есть какие-то отношения, выходящие за рамки служебных. Просто… Он не хотел, чтобы они становились всеобщим достоянием. В конце концов, злые языки могут приписать ужину двух мужчин, обличенных определенной властью в городе, совершенно неверное значение. Мадлен же, казалось, напротив не замечал ни косых взглядов в их сторону, ни затянувшегося молчания. Он просто наслаждался каждой секундой вечера, словно бы ему и в самом деле приятно проводить время с Жавером, а все остальное не имело значения. — По-моему, я уже где-то слышал эту композицию, — попытался хоть немного оживить застольную беседу Инспектор. — Не сомневаюсь, — улыбнулся Мадлен, делая официанту знак рукой, чтобы тот пополнил бокалы. — Это знаменитая «As Time Goes By» из Касабланки*. Не то, чтобы я был поклонником голливудского кино, но это, как говорится, бессмертная классика. Жавер хмыкнул и снова уставился в тарелку, припоминая сюжет черно-белой американской мелодрамы, виденной им когда-то по телевизору. На самом деле, ему просто не хотелось встречаться глазами с официантом, размер чаевых которого наверняка превышал месячный оклада Инспектора. — И вы, конечно же, хотели бы видеть себя эдаким Риком Блэйном? Человеком, сознательно нарушающим закон, чтобы нести добро, — бросил Жавер, как только они вновь остались одни. Он даже не скрывал того, что подразумевает ситуацию с Фантиной. — Только, если бы вы согласились быть моим Инспектором Рено, — отшутился Мадлен. — Хотя бы для того, чтобы сказать: «хватит, остановись» в нужный момент. Казалось бы, в этой фразе не было ничего особенного, но стоило Жаверу вспомнить последние кадры фильма, где двое означенных персонажей вместе удалялись в закат, как он невольно покраснел. Ничуть не щадя его чувства, мэр с ужасным французским акцентом процитировал: — A glass for you, kid*, — и поднял бокал. — Я думаю, господин мэр, что вам следует воспринимать меня серьезнее. — Куда серьезнее, Жавер? — сказал Мадлен, накрывая своей широкой ладонью руку Инспектора. — Я ведь пригласил вас на настоящее свидание. Жавер сглотнул, не зная, как примириться с осознанием того, что кажется один он здесь приписывал неверное значение этому ужину. Париж, октябрь 2004. Машину резко тряхнуло на повороте. Жавер мигом вернулся с небес на землю и сквозь стиснутые зубы проворчал что-то о некомпетентных недоумках, которых набирают в ряды полиции в эти дни. Офицер, сидевший за рулем странно покосился на него в зеркало заднего вида, но промолчал. Все-таки Инспектор, пусть даже временно отстраненный от должности, продолжал внушать трепет одной своей манерой держаться. Мадлен называл это «энергетикой» и не переставал предлагать Жаверу сходить вместе на йогу, чтобы «прочистить чакры». «Ничего, тюрьма выбьет из него всю эту дурь», — с мстительным удовлетворением подумал Инспектор. Но в следующую же минуту перед глазами предстал образ бывшего мэра, сидящего в пустой и темной камере одиночного заключения: в узкое окно почти не проникает солнечный цвет, а вместо любимых цветов — разве что плесень на стенах. Странная мысль, та самая, что на секунду мелькнула в мозгу Жавера во время суда, дерзнула вернуться вновь. И если тогда от нее еще хоть как-то можно было отвертеться, изображая приступ праведного гнева, то теперь Инспектор остался с ней один на один. «А не было ли все это ошибкой?» Сомнение было для Жавера в новинку. Фактически вся его жизнь строилась на том, что он принимал нужные решения в нужное время и никогда не оглядывался назад. «Рефлексия? Такого слова нет в моем лексиконе!» — любил повторять он с важностью. Действительно, самоанализ был характерен скорее для Мадлена, что, впрочем, и сгубило его в конечном итоге. У Жавера же всегда был закон. Твердыня, на которую можно опереться — не чета аморфности рассуждений о высшем благе и морали. Закон не оставлял места для сожалений и ненужных раздумий. «Жавер, ты знаешь, как закон определяет любовь? — зазвучал в голове голос Мадлена. — Как личные неимущественные отношения. Скажи, это отражает то, что ты чувствуешь?» — Нет, — честно признался Инспектор. Закон не оставлял места так же и для чувств. «Но, если он не отражает всех сторон человеческой жизни, как же он может быть абсолютом? — не унимался Мадлен у Инспектора в голове. — Даже если отбросить это в сторону, как гражданский закон может быть истиной, если он разнится от страны к стране?» — Черт, мы спорили на эту тему тысячу раз! Почему бы тебе просто не заткнуться? — яростно замотав головой, рявкнул Жавер. На этот раз уже оба офицера с опаской обернулись, пытаясь понять, что же твориться на заднем сидении автомобиля. Инспектор вдруг осознал, что вот уже некоторое время громко разговаривает вслух с самим собой. «Отлично, осталось только сойти с ума», — мрачно подумал он, не забыв сверкнуть на молодых полицейских глазами, чтобы не забывали, что все-таки находятся при исполнении. В конце концов, у всех бывают нервные срывы, зачем же так откровенно пялиться? — Эм, Инспектор? — неуверенно обратился к Жаверу один из офицеров, тот, что был посмелее. — Мы прибыли к месту назначения. Нам бы очень не хотелось забывать о субординации и применять силу, поэтому... Не соизволили бы вы выйти из машины, чтобы мы могли сопроводить вас в вашу, эм… камеру? — Смею напомнить, что на данный момент я не являюсь Инспектором, так как был отстранен от должности на время судебного процесса, — начал Жавер тоном, которым обычно отчитывал новичков в своей команде. — Сейчас я обычный задержанный — ни больше, ни меньше, поэтому, господа офицеры, действуйте согласно процедуре. Или мне нужно освежить вашу память? — Никак нет, — хором ответили юнцы, явно непривыкшие к столь строгой муштре. Один из них вышел из автомобиля и, достав из кобуры пистолет, встал по стойке смирно возле задней дверцы. Второй, удостоверившись, что наручники по-прежнему плотно застегнуты на запястьях Жавера, выбрался из машины сам, а затем помог и задержанному. «Так-то лучше, — подумал Жавер, разворачиваясь лицом к зданию тюрьмы, — да воздастся каждому по делам его». Монрейль-Приморский, июль 1996.

Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь (Иоанна 6:63)

Жавер уже давно подметил, что в темное время суток Монрейль резко менялся — становился тихим, сонным, безлюдным. Еще меньше похожим на Париж. Потребовалось немалое количество ночных патрулей, чтобы привыкнуть к этому: научится сливаться с тенями и бесшумно скользить по хитросплетениям переулков. Вот и сейчас, когда Инспектор вынырнул из ресторанного шума в свежесть монрейльской ночи, тишина и темнота неприятно ударили по сенсорным рецепторам, заставляя каждую клетку тела напрячься в ожидании смутной опасности. Двери ресторана на секунду открылись вновь, позволяя звукам веселой музыки просочиться наружу, но Жаверу было достаточно и этой малости, чтобы вернуться к реальности. За его спиной стоял господин Мадлен. — Решили сбежать, пока не пробило двенадцать часов, и ваша карета не превратилась в тыкву? — усмехнулся он, доставая портсигар. — Нет, — соврал Жавер. — Просто захотелось подышать свежим воздухом. Мэр недоверчиво вскинул брови, прикуривая. — К тому же, как видите, у меня нет никакой кареты, — словно бы оправдываясь добавил Инспектор. — Только служебная машина, и та припаркована возле полицейского участка. — Ну вот, а я уже хотел сразиться со злой мачехой и примерить на вас туфельку, — в тон ему, серьезно ответил Мадлен. Он отшвырнул сигарету в сторону, не сделав и пары затяжек. — Вы когда-нибудь видели туфли сорок четвертого размера? — рассеянно спросил Жавер. У него не было злой мачехи, зато где-то была мать, с которой он предпочел бы больше не видеться. И уж конечно же, он бы отдал все на свете, чтобы господин мэр никогда не узнал о ее существовании. В противном случае, Инспектору пришлось бы сгореть со стыда. — Жавер, я чувствую, что сегодняшний вечер не доставил вам удовольствия. Разрешите мне искупить вину, проводив вас до дома. Возможно, за это время мне представится шанс реабилитироваться в ваших глазах. Инспектор вздрогнул, ощутив чужую руку у себя на плече. Мэр стоял очень близко — куда ближе, чем позволяют правила приличия и смотрел в глаза со свойственной ему одному проникновенностью. — Я не понимаю, зачем вам это нужно… — начал было Жавер, но Мадлен ловко оборвал его, чуть подавшись вперед, и сухо коснувшись своими губами его губ. — Вы вообще на удивление плохо понимаете намеки, — спокойно сказал он. Жавер стоял, боясь пошевелиться. Его мозг отказывался обрабатывать информацию, поступавшую в огромных количествах от всех органов чувств: запах господина мэра, вкус его губ, тяжесть руки на плече… Инспектор ощутил, как микросхема, впаянная ему в грудь вместо сердца, вдруг заискрила и перегорела. Короткое замыкание. — А если кто-то видел? — тихо спросил он. — И это единственное, что вас беспокоит? — засмеялся Мадлен, обхватывая лицо Жавера руками, и утыкаясь лбом в его лоб. — А я-то уже начал переживать. — Это не шутки, — вскинулся Жавер. — Подумайте о своей репутации. Что скажут… Поцелуй, которым на этот раз был прерван монолог Инспектора, разительно отличался от предыдущего. Несмотря на то, что мэр по-прежнему не размыкал губ, ему волшебным образом удалось передать через простое, казалось бы, невинное касание удивительную силу и уверенность. Да так, что даже Жавер не усомнился в его последующих словах: — Всегда найдутся те, кто что-то скажут. А учитывая, что в моей жизни и без того хватает секретов, я предпочел бы отныне играть в открытую.