Волки и Овцы

Париж, октябрь 2004.

Путь же беззаконных - как тьма; они не знают, обо что споткнутся (Притч. IV, 14-19)

Жавер мало что помнил о своем детстве. В конце концов жизнь приютского ребенка не отличается особым разнообразием – дни настолько похожи друг на друга, что в конечном итоге невозможно провести между ними хоть какую-то грань. Да, именно в приюте Жаверу привили привычку к честному труду и все же, это не те воспоминания, к которым захочется обратиться в трудную минуту. Хоть когда-нибудь обратиться, если честно. Однако сейчас, когда тюремный комендант выдал Инспектору стопку постельного белья – жесткого, пожелтевшего от многочисленных кипячений, пахнущего самым дешевым стиральным порошком – воспоминания будто бы прорвались наружу. Все детство Жавера пахло именно так, было таким наощупь… Он рос в окружении вещей, принадлежащих всем и никому конкретно. Одинаковая одежда, одинаковые ботинки, одинаковые игрушки и даже зубные щетки. Только вот взамен на все это дети должны были вести себя одинаково хорошо. А лучше вообще быть одинаковыми. Так выглядел локальный коммунизм, созданный государством для сирот Франции 1965 года. Дорогу до своей камеры Инспектор преодолел молча. В это время суток коридоры тюрьмы казались темными и пустыми. Приставленный к нему в качестве сопровождающего комендант освещал путь карманным фонарем. Он с удивлением поглядывал то на гордо расправленные плечи, то на высоко поднятую голову Жавера. Действительно, можно было подумать, что этот странный человек собирается провести ночь не в месте принудительного заключения, а в каком-нибудь отеле. - Я смотрю, воздух тюрьмы тебе не в новинку, а? – бросил комендант, отпирая решетчатую дверь. В тоне его голоса даже прослеживался некий намек на дружелюбие. «Ты и представить себе не можешь», - подумал Жавер, но вслух ничего не сказал. Комендант, воспринявший молчание как личное оскорбление, без дальнейших церемоний втолкнул Инспектора в камеру. В грохоте, с которым захлопнулась за ним дверь, никаким дружелюбием уже и не пахло. Жавер наощупь заправил полученным комплектом белья узкую кровать - просто для того, чтобы чем-нибудь занять себя, и хоть несколько минут не думать - затем, сел на край, ощущая, как старые пружины прогибаются под его весом, и застыл. «Воздух тюрьмы», - еле слышно повторил он и протянул руку в темноту, словно и в самом деле мог нащупать его. Действительно, ближе этой стихии у Инспектора не было ничего, так как он искупался в ней с рождения. Ирония судьбы заключалась в том, что единственный человек, которому он осмелился открыть этот страшный секрет, находился сейчас в считанных метрах и, прижимаясь к решетке своей камеры, пытался не дышать, чтобы не выдать ненароком своего присутствия. Монрейль-Приморский, декабрь 1996.

Обратил Господь Бог твой проклятие его в благословение тебе, ибо Господь Бог твой любит тебя (Второзаконие 23:5)

- Жавер, вы, наверное, планируете провести Рождество в Париже с семьей? – голос Мадлена звучал привычно весело, но сам мужчина смотрел в сторону, тщательно делая вид, что ответ на поставленный вопрос его ничуть не интересует. – В таком случае, вам лучше поторопиться с билетами на поезд. Слышал, что в праздничной суматохе их раскупают достаточно быстро. Несмотря на обеденное время, любимая кофейня господина мэра была почти пуста. Возможно, дело было в плохой погоде – в Монрейле впервые за долгое время пошел снег. Но ни Жавера, ни Мадлена это не останавливало: вот уже несколько месяцев они обедали здесь вместе, и сегодняшний день не стал исключением. Таким образом, мэр сдержал свое слово – они действительно играли «в открытую». Инспектор откинулся на спинку стула, внимательно следя за собеседником, который по-прежнему избегал смотреть ему в глаза. Ткань дорогого костюма ясно обрисовывала напрягшиеся мышцы, притворная улыбка не достигала глаз. Мадлен бесспорно был прекрасным дипломатом - что в понимании Инспектора приравнивалось к владению актерским мастерством - и все же, опытную ищейку вроде Жавера ему было не провести. Особенно теперь, когда их отношения перешли на новый уровень, и Инспектор имел возможность анализировать реакции мэра на самые разнообразные события, пополняя, таким образом, свою «личную базу». В данный момент Мадлен «играл». Возможно, еще каких-нибудь пару месяцев назад Жавер и принял бы это за чистую монету, но сейчас он отчетливо видел, что ответ на поставленный вопрос небезразличен мэру. Подозрительно небезразличен. - Спасибо за совет, господин мэр, но боюсь, что у меня не будет шанса им воспользоваться, - ответил Инспектор, чуть прикрывая глаза, но ни на секунду не переставая следить из-под опущенных ресниц за реакцией собеседника. – Я не собираюсь никуда уезжать. - Вот как? – от нетерпения Мадлен даже подался вперед, но каким-то чудом умудрился сохранить ровный тон. «Маленький врунишка», - подумал Жавер почти нежно, но тут же отругал себя за неуважительное обращение к начальству, пусть и мысленное. - Именно. - Значит, вы остаетесь в Монрейле? - Да. Сомневаюсь, что преступники захотят посетить вместе с вами вечернюю мессу, а затем чинно разойтись по домам, чтобы выпекать Bûche de Noёl* и хрустеть жаренными каштанами перед телевизором. Как показывает статистика, количество ограблений на Рождество… Жавер, всегда ощущавший себя на фоне мэра скучным собеседником, радостно ухватился за возможность поговорить на единственную тему, в которой действительно разбирался – работа. Охваченный энтузиазмом, он не сразу заметил, как потухли блеснувшие было глаза Мадлена. - Насчет жаренных каштанов я мог бы с вами поспорить. Видите ли, у меня к ним слабость… - попытался пошутить мэр, но голос его звучал все более и более фальшиво. - Только не говорите мне, дорогой Инспектор, что вы собираетесь работать на Рождество. - Хорошо, не буду. - Работать? - Говорить. - Вы безнадежны, - вздохнул мэр. - Вы знали, с кем имеете дело, - парировал Жавер. - А вы не думали о том, что есть кто-то… Какой-нибудь человек, который будет ждать вас в этот вечер за праздничным столом? – произнес Мадлен проникновенно, но затем, словно опомнившись, быстро добавил, - Например, ваша мать. «Нет, только не это, - подумал Инспектор. – И как ему всегда удается добраться до самого больного?» - Должно быть, ей так одиноко в Париже без единственного сына… Вилка неожиданно громко скрипнула по безупречно белой поверхности фаянса. Резкий звук привлек внимание немногочисленных посетителей. Жавер ощутил, как кровь приливает к лицу - в такие моменты он становился красным как рак. Повернув одеревеневшую шею, он бросил взгляд на наручные часы. - Обеденный перерыв уже закончился. Прошу меня извинить. Салфетка, лежавшая на коленях Инспектора, комком полетела на стол. Быстрыми шагами он вышел из кофейни, оставляя мэра в одиночестве.

***

К вечеру снегопад усилился. В воздухе пахло стылостью, и белые хлопья уже не таяли, едва касаясь земли. Вместе со снежным покровом росло и раздражение Жавера. Необъяснимое, но от того не менее едкое. Казалось бы, ничего сверхъестественного не произошло: комментарий Мадлена по поводу матери никак не мог быть завуалированной издевкой, ведь мэру просто неоткуда было узнать правду, да и не в его характере было опускаться до таких оскорблений. Напротив, он бы скорее причислил Жавера к сонму своих несчастных: беженцев, бездомных, безработных, и принялся бы жалеть его с удвоенной силой. Это-то и пугало гордого Инспектора больше всего. Жавер тяжело сходился с людьми. Ему трудно было пускать кого-то в свой размеренный быт, наполненный работой и одиночеством в равной степени. Это не значило, что ему не хотелось бы попытаться… Просто стремительность, с которой Мадлен ворвался в его жизнь, принося с собой запах цветов и летних дождей, выбивала землю из-под ног. В таком подвешенном состоянии Жавер находился вот уже несколько месяцев – с той самой ночи, когда Мадлен, с легкостью отвергая все правила приличия, поцеловал его у входа в самый дорогой ресторан города. «Я никуда вас не тороплю, Инспектор», - сказал он тогда, словно читая мысли Жавера. Мадлен сдержал свое слово. Его притязания ограничивались лишь совместными обедами, да ненавязчивыми прикосновениями – чуть затянутое рукопожатие, нечаянное столкновение коленей под столом и одно единственное объятие после завершения особенно сложного проекта по совместной работе Мэрии и Комиссариата. Но несмотря на почти полное отсутствие контакта физического, мэр настаивал на контакте душевном. Чуть ли не каждый день он рассказывал Жаверу что-то о своем прошлом. Просто набор разрозненных фактов, без какой-либо хронологической связи. К примеру, отец Мадлена, работавший садовником в Фавроле, мечтал, чтобы сын пошел по его стопам – отсюда и возникла так удивлявшая всех любовь мэра к растениям. К сожалению, Жаверу нечего было предложить взамен, и он чувствовал себя так, словно обкрадывает чужие воспоминания, вырывая из них счастливые моменты, на которые было так скудно его собственное детство. Как бы то ни было, господин Мадлен точно не заслуживал той сцены, которую Жавер устроил сегодня в кофейне. Именно поэтому, влекомый чувством долга, Инспектор и шел, пробираясь сквозь непогоду, к мэрии в этот поздний час. Во внутреннем кармане пальто лежал бумажный пакет с еще хранящими тепло каштанами. Жавер хотел извиниться, так как понимал, что в противном случае проведет очередную бессонную ночь. Ему и в голову не могло прийти, что, изменив своим привычкам, Мадлен мог давно уйти домой. Мэрия встретила Инспектора темнотой и тишиной. Пока он поднимался на второй этаж, снежинки, испещрившие форменное пальто, начали таять. Жавер сунул руку за пазуху, чтобы убедиться в том, что пакет не размок. Именно в этот момент резкое движение сзади заставило его обернуться. Годы тренировок не прошли даром - ладонь сама собой миновала внутренний карман и обхватила рукоять пистолета, мигом выхватывая его из наплечной кобуры. Огромные часы на фасаде здания принялись отбивать одиннадцать. Бом. Жаверу показалось, что он целится в привидение, таким белым на фоне окружающей темноты казалось лицо напуганной женщины. Бом-бом. Картина выглядела сюрреалистично. Дрожащие руки Фантины, медленно поднимающиеся над головой лишь дополняли это ощущение. Бом-бом-бом. Что будет глупее в данной ситуации – отвести пистолет и улыбнуться или продолжить так стоять? Бом-бом-бом-бом. А что если это на самом деле стучит перепуганное сердце секретарши, готовое вот-вот разорваться от страха? Бом-м-м-м. - Не убивайте меня! – вместе с последним ударом часов вскрикнула Фантина и упала на колени. Жавер словно очнулся от оцепенения. - Да вы с ума сошли! – крикнул он, рывком поднимая женщину с пола. – Я служитель закона, а не маньяк из бульварного романа. Фантина недоверчиво смерила его взглядом влажных глаз. - Вы всегда недолюбливали меня, - едва не выплюнула она. «Но не настолько же, чтобы пристрелить тебя», - подумал Инспектор, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться ей в лицо. - Прошу простить мне мою нелепую выходку, - скороговоркой выпалил он извинения, скорее для проформы. – Все дело в том, мадам, что вы напугали меня… - Мадмуазель, - значительно перебила его оправившаяся от шока Фантина. - Что, простите? - Я сказала м-а-д-м-у-а-з-е-л-ь. Кажется, к прочим вашим недостаткам теперь добавилась еще и глухота? Опешивший от такой наглости Жавер даже не нашелся, что ответить. Довольная собой женщина продолжила: - Мэр ушел еще в девять часов. Он был очень расстроен. - Может быть и в этом виноват я? – иронично поинтересовался Инспектор. - Без сомнения. - Я и мои многочисленные недостатки? – уточнил он. - Да, я вообще не понимаю, как он вас терпит. - Тоже могу сказать и о вас, м-а-д-м-у-а-з-е-л-ь, - Жавер начинал потихоньку закипать. Не видя смысла и дальше выслушивать оскорбления в свой адрес, он церемонно склонил голову и уже собирался пожелать самой невыносимой на свете женщине «доброй ночи», как та вновь перебила его. - Инспектор, - на этот раз ее голос звучал почти робко, - если я скажу «берегите его» - это будет звучать глупо, поэтому… На Рождество я уезжаю к дочке в Монфермель. Вы же не оставите мэра целого города в такой день в одиночестве? «Монфермель, Монфермель, Монфермель…» - Ваша дочь, что, живет в детском доме? - Неужели, вы не слышите то, что я вам говорю… - Может быть, я просто не хочу принимать советы от женщины, которая бросила своего ребенка, - процедил сквозь зубы Жавер. – До свидания. Он уже спускался по лестнице, когда услышал тихое: - У некоторых матерей нет оправданий, но есть причины поступать так, как они поступают. И у вашей тоже, наверняка, были. На это Инспектору было ответить нечем, кроме громкого хлопка двери. Он был даже рад, когда ветер со снегом ударил в разгоряченное от гнева лицо.

***

Было уже почти двенадцать, когда Жавер на ставших отчего-то ватными ногах добрел до нужного дома. Еще несколько минут потребовалось на то, чтобы собрать всю свою решительность в кулак. Кто-то из особенно бдительных соседей, заметив на мэрском пороге подозрительно покачивающуюся фигуру, высунулся из окна и крикнул: - Убирайтесь, или я вызову полицию! - Я и есть полиция, все в порядке, - хотел было разуверить лунатика Инспектор, но холодный ветер унес вырвавшееся из горла сипение в другую сторону. - Я уже набираю номер, - последовало угрожающе. «Иногда я ненавижу этот город», - подумал Жавер устало. У него не было больше сил злиться, удивляться, бояться. Он просто позвонил в дверь и закрыл глаза, без малейшего интереса ожидая дальнейшего развития событий. По векам ударил яркий свет, на замерзшее лицо пахнуло теплом. Инспектор усилием воли заставил себя приоткрыть глаза: перед ним стоял удивленный Мадлен, закутанный в домашний халат. - Ж-жавер? С вами все в порядке? – изо рта мэра вместе со словами вырвалось облачко пара, как бы материализующее сконцентрированное в них беспокойство. - Да, нет, не знаю, - озвучил Инспектор всю цепочку своих размышлений вслух. – Я пришел извиниться. Вот каштаны, это для вас. Днем вы упомянули, что любите их. - Это очень мило, но все же… - Правда, они остыли, потому что сначала я пошел в мэрию и чуть не застрелил вашу секретаршу, - спокойно перебил Жавер, заметив, что из-за угла выехала полицейская машина, ярко мерцающая красно-синими огнями. - Господи, да вы не в себе. У вас жар! - Да, кстати, моя мать на самом деле была проституткой, и я ненавижу каждое упоминание о ней, потому что она отправила меня в детский дом. Ужасное место, надо сказать, - Инспектор словно вышел из собственного тела и наблюдал за разворачивающейся ситуацией со стороны. Получалось очень даже забавно. Неужели, длительное общение с мэром все же помогло ему открыть в себе отсутствовавшее на первый взгляд чувство юмора? Двое патрульных, выскочивших из машины, бегом направились к «месту происшествия», но, узнав своего непосредственного начальника, остановились как вкопанные. - Что же, думаю, мне пора. Приятного вечера, господин мэр, - сказал Жавер с облегчением и, развернувшись, упал лицом в сугроб. Это Рождество он и в самом деле провел с Мадленом, который был так мил, что выразил желание навестить его в больнице.