Чёрная жемчужина

      Несвобода в деталях — символах и намёках. Решётчатое окно, кандалы в изголовье кровати, на каминной полке три засохших розы: стебли огрубели, превратились в костистые палки, ломкие бурые лепестки шуршат, как пергамент.       С самого первого дня дверь запиралась снаружи, но не изнутри. В любой момент к нему могли войти слуги или фрейлины леди Бренды, но чаще приходит король. Томас появлялся редко — слишком здесь неуютно, негде развернуться, постель узкая, на гобеленах мрачные сцены прошлых сражений, голый каменный пол холоден, в шкафах много скучных книг.       Если безвылазно сидеть в комнате, время тянется удивительно медленно. Но даже томительно тягучие часы не способны спасти от вездесущего короля. Всякое место небезопасно. Можно спрятаться в парке за статуей Творца, затаиться в библиотеке, забраться на караульную башню или спуститься в винный погреб — везде найдут и вернут обратно.       В городе, что словно кулак сжимает замок — тоже не укрыться. Никто не поможет сыну ненавистного захватчика, а в каком-нибудь селе без разговоров повесят или воткнут вилы в брюхо. Но прежде будут пытать, в этом Минхо не сомневался.       Ещё совсем недавно, когда он только вступил в пору юношества, Минхо надеялся, что сбежать ему поможет кто-нибудь из фрейлин. Молодые прелестницы лишь играли в любовь, замужние дамы обещали многое, но всем хотелось одного и того же: его умелый язык и ловкие, смелые пальцы. На большее никто не решился, да и ему не хотелось.       Позже леди Бренда проговорилась, что для её высокородных прислужниц он не более чем диковинка, развлечение на неделю-другую. Кто же откажется от пылкого, но бесправного любовника? Такого в любой момент можно бросить, а случись что — никто не поверит зловредному заложнику.       Мечты остались мечтами, а комната местом, где он умирал сотни раз. Местом, где он вновь и вновь возвращался в объятия мучителя. Конечно, в замке было множество других укромных уголков, например, высокие покои или зал для заседаний, но там король пытал его иным способом — как говорил мастер Дженсон, вполне приятным, если делать это по любви. Здесь же, на рыжем каменном полу, происходило самое страшное.       Вера обещала вечный круг перерождений: встречи с предками под другими личинами, лучшую жизнь. Тогда почему на той стороне так темно? Он не садился в пылающую колесницу, Великий Пагхын не взвешивал его поступки в двух чашах — из чистого золота и серебра, — водоворот памяти не очищал разум.       На той стороне ждала всеобъемлющая ночь, клейкая безмолвная пустота. Нет ни мысли, ни движения. Всякая жизнь там навечно застыла, как вмерзают опавшие листья под тонкую корку льда.       Деликатный стук заставил Минхо вздрогнуть. За дверью, конечно же, стоял мастер Дженсон: он единственный стучал, остальные вламывались без приглашения. Ночь или день — не важно.       — Это хорошо, что ты так рано встал. — Мастер Дженсон протиснулся бочком, будто хотел казаться бесплотной тенью. Дверь он затворил неслышно — ни лязганья, ни скрипа.       Минхо указал ему на кресло возле камина, но сам остался стоять. С мастером Дженсоном лучше быть настороже. Пусть он и добр с ним, но между тем вызывал недоверие. Он как соблазнитель из Семи главных притч — носит маски добродетели, а сам тайком крадёт души. Доверишься такому — и ты пропал.       — Сегодня приезжает твоя сестра, — усевшись, напомнил мастер Дженсон. — Надеюсь на твое благоразумие. Не позволяй себе лишнего в канун восьмой годовщины.       Минхо сжал ладонью правое предплечье — как тут забыть о благопристойности, когда рубцы до сих пор ноют в непогоду.       Мастер Дженсон с ловкостью фокусника вытряхнул из рукава длиннополого дублета крохотную склянку и сказал:       — Отдашь королю, если потребуется дополнительная порция.       Как и всегда, узкая склянка оказалась наполнена прозрачной жидкостью. Минхо поставил её на каминную полку. Получилось символично: три загубленные жизни и снадобье, что лечит смертельные раны. Если бы не было первого, не понадобилось второе.       — Подготовка к охоте идет полным ходом, — поделился мастер Дженсон. — Я бы с радостью проконтролировал это опасное развлечение, но кровавое пиршество не для меня.       — И это говорит тот, кто запросто потрошит тела, — раздражённо проговорил Минхо. Предстоящая охота пугала до дрожи в коленях, поэтому лучше злиться и огрызаться, чем отдаться страху.       — Мои подопытные уже мертвы, — как бы невзначай уточнил мастер Дженсон.       Его губы искривила улыбка — такая же ненастоящая, как и его забота. В глазах не было теплоты, морщинки вокруг глаз выглядели как паучьи сети. Именно туда он и надеется заманить фальшивым сочувствием. Мерзкий тип, которого пора вывести на чистую воду.       — Существуют ли русалки? — резко спросил Минхо и в упор уставился на своего гостя.       На лице мастера Дженсона не дрогнул ни один мускул. Но вот глаза словно заледенели.       — В последнее время этот вопрос мне задают слишком часто, — наконец отозвал он. — Неужели ты наслушался нашего впечатлительного принца и теперь веришь его безумным фантазиям?       — На моей родине верят в русалок и прочую нечисть, — спокойно пояснил Минхо. — Есть легенда, по которой люди совместно с добрыми духами утопили лесную чудь и теперь она жаждет вернуться на сушу, чтобы уничтожить весь людской род.       — Интересная байка. — Мастер Дженсон неопределённо пожал плечами, но взгляд его стал рассеянным. — Но ты большой мальчик. Пора принять простую истину — нет никакого Творца и морских тварей. Самое страшное чудовище — это человек.       Толика правды в его словах была, но он, как обычно, юлил, уводил разговор подальше от опасной темы. Минхо подобно молнии метнулся к камину, схватил склянку и навис с ней над креслом.       — Что в ней? — требовательно спросил он. — Немедленно отвечай!       Мастер Дженсон вальяжно откинулся назад, словно показывая, что нисколько не испугался, и нарочито медленно произнёс:       — Выжимка из особенных листьев по старинному камерийскому рецепту. Когда Томас женится на принцессе Терезе, король получит неисчерпаемый источник лекарства. Он в это искренне верит. Советую и тебе верить.       Интонация Минхо не понравилась. Слишком отчётливо звучала угроза.       — Знаешь, на что это похоже? — Он встряхнул склянку, взбудоражив бесцветную жидкость. — На слёзы. Можешь не отпираться, я всё знаю. Видел, как леди Ньют исцеляла раны.       На самом деле полной уверенности у него не было. Возможно, странное явление лишь почудилось. Но злость в глазах мастера Дженсона говорила об обратном — он напрягся, вытянулся в струну, пальцы как две крысиные лапы впились в подлокотники кресла, царапая шёлковую обивку.       Дать ему уйти нельзя. Минхо схватил мастера Дженсона за плечи и склонился к его лицу так близко, будто собирался поцеловать. Внезапно чудовищное напряжение ослабло — мастер Дженсон гаденько улыбнулся — отмахнулся от угрозы, будто от надоедливой мухи, и проникновенно заговорил:       — Ты мне нравишься, Минхо. Ибо ты не просто принц, или варвар, или хороший друг. Ты — идеальная жертва. Благодаря тебе из Стоунглейда и окрестных селений перестали пропадать юноши. Безответная любовь к принцу всем на пользу, верно? Но что будет, если обо всём узнает наш светлейший правитель?       Минхо дёрнулся, как от пощечины. Никто не должен знать его тайну. Страх накатил волной и кольнул слева под рёбрами.       Пришлось сдаться. Поставить склянку на место и отойти подальше от кресла. Мастер Дженсон не торопясь проследовал к двери и на прощание сказал:       — Я хочу быть твоим другом, а не врагом. В следующий раз крепко подумай, прежде чем открывать свой поганый рот.

***

      Как и в прошлом году, принцессу Хаюн ждали в главном зале Стоунглейда. Ни торжественных почестей, ни высоких речей — церемония больше напоминала таинство, куда допускали лишь избранных. Среди них — старик-толмач, переминающийся с ноги на ногу подле королевского трона, ниже ступенчатого возвышения на бархатной подушке стоял коленопреклонённый Минхо, Томас неизменно занимал место по правую руку от отца. И, конечно же, стража: их было столько, что впору усмирять восставших горожан, а не встречать гостей.       В иные времена в тронном зале король слушал просителей, устраивал пышные приемы для иностранных делегаций, раздавал подданным титулы и земли. Теперь здесь царило запустение. Окованная бронзой люстра потемнела и покрылась плесенью, половицы и перила деревянной галереи скрипели, на резных панелях и знамёнах поселилась пыль. Но больше всего мешал неприятный запах: острый вездесущий смрад, от которого слезились глаза и першило горло. Точно так же воняло в лаборатории мастера Дженсона, когда он готовил раствор для хранения сердец и селезёнок.       Томас поёрзал на неудобной седушке и украдкой посмотрел на отца. Несмотря на блеск золотой короны и массивную цепь, оттеняющую траурный дублет, король выглядел особенно мрачно. Во всей его позе угадывалось нетерпение, пальцы выстукивали рваный ритм по затянутым в парчу подлокотникам. Видимо, встреча с сестрой Минхо нервировала его не меньше, чем седобородого толмача.       А ведь вместо скучных переговоров можно было найти занятие поинтереснее. Например, провести время в объятиях возлюбленной. После признания леди Ньют свидания стали ещё желаннее. Целовалась она пока неумело, но именно в неторопливом обучении крылась сладость.       В мечты нахальным образом ворвался громогласный клич церемониймейстера. Томас приосанился, Минхо вздрогнул, но остался на своём месте в той же унизительной позе: руки скрещены за спиной, голова так низко склонена к полу, будто к шее привязали камень. Прошли те времена, когда маленькому ребёнку позволяли со всех ног бежать навстречу сестре, теперь за любую вольность приходилось расплачиваться. Два ожога на предплечье, оставленные щипцами для камина, раз и навсегда отучили Минхо от подобных выходок.       Резные двустворчатые двери распахнулись. Принцесса Хаюн вошла в сопровождении своей темнокожей рабыни. Прочая свита осталась на корабле — сойти на берег дозволялось только представителю правящей династии Сэнэма и его одному слуге.       Принцесса Хаюн всегда пугала Томаса. Когда Минхо расписывал красоту фрейлин, он часто сравнивал их с прекрасными фарфоровыми куклами, однако, как оказалось, ничего привлекательного в этом нет. Принцесса Хаюн своей холодностью могла соперничать с мраморной статуей. Ибо это не лицо, а литая маска: малоподвижные тёмные глаза, нездоровая бледность, крепко сжатый маленький рот — в нём будто сосредоточилось всё презрение Сэнэма. Вплетённые в высокую причёску красные ленты и то смотрелись живее, чем это изваяние.       Куда приятнее было смотреть на спутницу принцессы — Харриет. Вот в ком, несмотря на пугливую скромность, ярко горел огонь человеческих страстей. Полные губы будто созданы для поцелуев, в больших карих глазах играл азартный блеск, пышное облако чёрных волос смягчало тяжелый подбородок. Жаль, что в целях безопасности обе гостьи ещё в порту поменяли свои наряды на обычные платья. Поговаривали, что рабыни в Сэнэме ходят в прозрачных шелках.       Когда принцесса Хаюн заговорила, мысли о соблазнительных формах Харриет моментально улетучились, настолько резок и неприятен был этот голос.       — Её королевское высочество сказала, что Сэнэм погряз в междоусобных войнах, — скрипуче перевёл старик-толмач. — Некоторые семьи пытаются доказать, что они стоят ближе к богам, нежели правящая династия.       Король весь подался вперёд и пробасил:       — Слишком много почестей для презренной шлюхи. Спроси, не издох ли её отец.       И пока старик перекладывал слова короля на чужой гортанный говор, Харриет хмурилась — по всей видимости, гаальский язык она знала.       Ответ принцессы Хаюн был долгим. Пока она словно на вдохе говорила, случилось немыслимое. Минхо подскочил со своего места и бросился в ноги королю, распростёрся перед троном в ещё более раболепной позе: чуть ли не лёг на ступени и вытянул руки вперёд.       — Император вот уже несколько месяцев не встаёт с постели, — доложил старик. — Принцесса… то есть презренная шлюха сказала, что если в этом году её изберут регентом, то в Либрас она больше не приедет. Если же в Сэнэме свергнут правящую династию, то не приедет по другой причине…       Едва дребезжание старческого голоса умолкло, Минхо дерзко поднял голову и воскликнул:       — Ваше величество, позвольте попрощаться с сестрой!       Таким его Томас видел впервые. Лицо, искажённое судорогой, выглядело чужим: подёрнутые влагой глаза покраснели, губы растянулись в глупой полуулыбке. Словно Минхо разом обезумел и теперь не в силах понять: радуется он или печалится.       Король поначалу молчал, будто специально изводил ожиданием, потом небрежно махнул рукой и сказал:       — Не больше минуты.       Принцесса Хаюн первой побежала вперёд, отчего стража бросилась ей наперерез. Не успели они достигнуть ступеней возвышения, Минхо уже сжимал в объятиях сестру. Мраморное изваяние внезапно оказалось ещё как живым: истерично рыдающим, отрывисто лопочущим что-то на незнакомом языке.       Смотреть на это не было никаких сил. Томас повернулся к отцу, но тот уже споро отдавал распоряжения начальнику стражи — велел ему тотчас разыскать секретаря и созвать малый совет.       — Разнимите их, — приказал король. — Шлюху и её девку немедленно увезти в порт и посадить на корабль.       Стражники неумолимо двинулись в центр зала, взяли в широкий полукруг Минхо и принцессу Хаюн, закрыв канареечно-жёлтыми спинами весь обзор. Даже с возвышения Томас видел лишь кольчужные шлемы и чёрный затылок Минхо. Слушать угрозы так и вовсе было тошно.       Когда гостей выпроводили за двери, король повернулся к старику-толмачу и требовательно спросил:       — О чём они говорили? Ты разобрал?       — О сущих пустяках, ваше величество… — заскрипел тот. — О вечной памяти, о любви и надеждах когда-нибудь вновь свидеться.       Король медленно поднялся со своего трона — старое, обитое парчой кресло, словно возмутившись, протяжно скрипнуло. Томас тоже подскочил с места и встревоженно посмотрел на Минхо.       А тот словно был погружен в свой невидимый мир. Стоял, задрав к потолку мокрое раскрасневшееся лицо; руки держал прямо перед собою, перебирая пальцами пустоту.       — А ну подойди сюда, грязное животное, — в глубокий бас короля закрались свистящие нотки гнева.       Не дождавшись ответа, король размашистым шагом спустился с возвышения и направился к Минхо. Предчувствуя беду, Томас побежал следом.       — Отец… — начал он, но мгновенно осёкся. Король развернулся к нему и замахнулся. Удар пришёлся под челюсть, зубы клацнули, голова откинулась назад. Несмотря на боль и жгучую несправедливость, Томас остановился. Вокруг стража, а ему запретили брать не только меч, но и кинжал. Вот если бы оружие было при нём…       Оставалось трусливо смотреть, как отец вымещает гнев на Минхо. Хлещет его по щекам ладонью, кулаком бьет в живот и по спине. Жуткая, отвратительная сцена, от которой Томасу захотелось куда-нибудь спрятаться. Старик-толмач так и сделал: юркнул за широкую спинку трона и выглянул оттуда, когда стих топот сотни ног, возвестивший, что король наконец-то уходит.       Томас немедленно склонился к Минхо и, стараясь не обращать внимания на его жалобные стоны, сказал:       — Всё закончилось.       Помог другу подняться, потом указал на свою опухшую губу и добавил:       — Мы с тобой словно в бою побывали.       Теперь следовало отряхнуть одежду Минхо от грязи и помочь ему доковылять до спальни. А вот говорить о произошедшем лучше не стоит. Терпеть побои — унизительно, а когда об этом знает лучший друг, так и вовсе со стыда можно сгореть.       В опочивальне Томас развёл бурную деятельность. Собственноручно разжёг камин, устроил Минхо в лучшем покойном кресле, вызвал слугу и распорядился подать ужин.       Однако ни тушёная баранина со сладким перцем, ни приправленный укропом рассыпчатый картофель не были им обоим в радость. Минхо горбился над своей тарелкой с несчастным видом, а Томасу кусок не лез в горло, да и челюсть ныла, мешая нормально жевать.       — Сильно болит? — наконец спросил Томас.       Минхо рассеяно кивнул, затем расшнуровал дублет и задрал край рубахи. Под рёбрами и на животе алели сочные гематомы. От мастера Дженсона Томас знал, что такие обширные повреждения лечатся холодными компрессами, поэтому выскочил за дверь и велел пробегающему слуге принести льда.       Обложив друга льдом для летних напитков, Томас принялся ждать леди Ньют. На свидании не место третьему, но разве можно бросить Минхо, когда он так несчастен? Тем более его в любой момент можно отослать. А если он и дальше смиренно просидит в кресле, то и беспокоиться не о чем.       Как и было уговорено, леди Ньют пришла сразу же после ужина. Она ещё не переоделась ко сну, но без стеснения уселась на пол возле камина, где Томас разложил своё богатство — оловянных солдатиков, миниатюрные галеры, бравых деревянных скакунов. Игрушки ему достались от матери — её кукольных дел мастер с филигранной точностью передал суровые лица военных, зависших в прыжке боевых коней на тонких лакированных подставках, вёсла и мачты царственных белоголовых кораблей.       Вместе с леди Ньют они поделили солдат на две армии, оснастили каждую пехотой, конницей и флотом. Вытканный на ковре длинный зелёный стебель стал линией фронта, и битва началась.       — Генералиссимус повёл своё войско в наступление, — объявил Томас, подтолкнув коня к зелёной границе.       — Я прошу о перемирии, — леди Ньют погладила тёмный жемчуг и улыбнулась. Сразу видно, что стратегия не дамское дело.       Томас приободрился и назидательно изрёк:       — О перемирии просят, когда война в самом разгаре. Сдаваться ещё рано.       Леди Ньют на мгновение задумалась, коснулась кончиками пальцев кусочка парусины на золотистой галере и сказала:       — Тогда моя армия спрячется.       — Куда же они спрячутся, если враг уже возле границ? — искренне удивился Томас.       — Их накроет большая волна, — лукаво подмигнула леди Ньют.       Юбки лихо взметнулись вверх и так же резко опустились, подминая под себя солдат вместе с конницей. Флот из трёх кораблей был вытеснен за ковёр: туда, где валялись туфли и сапоги.       Щёки обдало жаром. Бесстыдно расставленные ноги и руки, комкающие край подола — будто призывали не к невинной детской игре, а к чему-то большему. Томас прерывисто выдохнул и произнёс:       — Тогда моя конница будет штурмовать ваше укрепление. Вы согласны?       Дрожащей рукой он придвинул деревянного коня к пышной юбке и замер.       — А разве на войне спрашивают? — с обворожительной улыбкой леди Ньют потянула ткань на себя, медленно оголяя ступни, а потом и колени. Чулков на ней не было: то ли забыла, то ли специально не надела.       И тут Томас понял, что пропал. Одним взмахом руки он смёл армию в сторону камина, схватил желанную ножку и прижался к ней губами. Широкая длинная ступня оказалась холодной, поэтому он двинулся дальше — целуя острое колено.       Леди Ньют полузадушенно вскрикнула, повалилась навзничь, а потом, насколько позволял её тихий голос, воскликнула:       — Щекотно! Перестань!       Но протесты лишь раззадорили Томаса. Пальцы воровато заскользили выше. Ещё бы не мешались эти юбки! А внезапное препятствие так и вовсе поставило в тупик: что ещё за новая мода надевать под сорочку укороченные бриджи?       Томас потянул на себя край плотной ткани, но в это время его самого потянули за шиворот.       — Ты что творишь?! — зашипел над ухом Минхо. — Сам же говорил, что не тронешь её до свадьбы.       Противостоять силе Минхо было непросто. Томас рвался вперёд, неуклюже размахивал руками, но сидя на полу из железной хватки не вырваться. Пока он, словно недобитый птенец, трепыхался, леди Ньют поднялась и, не оглядываясь, заспешила к дверям.       — Пускай идет, — крепче сжимая руки, пропыхтел Минхо. — Завтра с утра помиритесь.       Когда леди Ньют выскочила в коридор, Томас осознал весь ужас несдержанного порыва. Как же так вышло?       — Отпусти, — обиженно буркнул он.       Получив желанную свободу, Томас принялся расхаживать по комнате. О том, чтобы догнать леди Ньют, не могло быть и речи. Сейчас и правда лучше переждать. Завтра она наверняка решит, что это был ночной кошмар. Или же нет?       Несмотря на наглое вмешательство Минхо, любовный жар не отступал. В паху ныло, теснота бридж с каждой секундой становилась невыносимей.       — Ты мне поможешь? — Томас в изнеможении уселся на постель и с надеждой посмотрел на Минхо. — Совсем чуть-чуть…       Не говоря ни слова, Минхо скользнул к нему, подобно бесшумной тени: ловко расправился со шнуровкой и прильнул лицом к паху. Томас запоздало сообразил, что это совсем не то, на что он рассчитывал. Но так намного лучше. И острее.       Жар сосредоточился на вздыбленном естестве, заставлял выгибаться и стонать. Сладкая судорога скрутила внезапно, вырвалась наружу вместе с несдержанным криком. Из тела будто исчезли все кости: Томас повалился на спину и принялся жадно хватать ртом воздух.       — Мой принц, — где-то внизу прерывисто шептал Минхо. — Мой Томас…       В блаженное успокоение ворвалась зудящая тревога. Что-то здесь не так. В то же мгновение к его губам прижались настойчивые губы Минхо, влажный язык бесцеремонно скользнул внутрь. До чего же мерзкий вкус у слюны! Томаса чуть не вырвало от отвращения.       Он прицельно ударил Минхо коленом в живот, точно по синякам, и под обиженный скулёж вскочил с постели.       — Ты в своем уме? — воскликнул Томас, демонстративно вытирая рот. — Не надо было меня целовать! Это уж слишком…       Он осёкся. До чего же глупо это прозвучало. Но Минхо его, похоже, не слушал. Он, словно побитый пёс, подобрал с пола рубашку с дублетом и, понурив голову, побрёл к дверям. Томас раздражённо передёрнул плечами. Все его сегодня решили бросить. Да что за день такой!       Оставшись один, Томас огляделся. Комната превратилась в свинарник. На столе кис недоеденный ужин, подтаявший лед промочил обивку кресла. Игрушечная армия потерпела крах. Большинство солдатиков пожрало пламя камина, мачты галер либо накренились под неестественным углом, либо были вырваны с мясом. Конница куда-то подевалась: разделила учесть пехоты или закатилась под кровать.       Томас тяжело вздохнул и устало прикрыл глаза. Сегодняшнюю битву он проиграл.