Книга вторая. Пепел.

-Алекс!!! Мой крик тонет в грохоте падающих каменных глыб. Повторный, еще более громкий - в грохоте воды, обрушившейся на разрушенный дворец. Купол, ограждавший его от океана, уничтожило взрывом, и теперь ничто не мешает воде заполонить все пространство вокруг. Я не теряю надежды до самого конца. Жду, пока все уляжется, а затем выискиваю фигуру Алекса, но вокруг нет ни единой души, кроме тех, кто спасся. Вода прибила всю пыль и каменные крошки, поднявшиеся при разрушении дворца, и теперь вокруг тишь да гладь. Неожиданно что-то с треском ломается во мне. Сначала я беспокоюсь, что это кости, потому что мои ноги вдруг подкашиваются, грудь горит, будто сломаны ребра, а на спину давит нечто невыносимо тяжелое. Я зажмуриваюсь и не дышу, потому что каждый вдох и выдох сопровождается болью. А потом я понимаю - связь с Алексом оборвана. Заклинание, соединившее нас сломалось. Его больше нет. Его. Больше. Нет. Я вздрагиваю, как будто произнесла нечто крамольное, за что меня могут покарать. Я опираюсь на выставленные вперед руки и сгибаюсь почти до самого пола. Беззвучно зову, но губы все равно шевелятся. Алекс. Алекс, ответь. Но он не отвечает. Его отмершая половина в моей голове молчит. Мне вдруг становится смешно. Я закусываю ладонь, но все равно не могу остановить истерический смех, рвущийся из меня наружу. Сон. Я смеюсь, как пациент психбольницы, одновременно и всхлипывая, и хихикая, как идиотка. Но постепенно все сменяется тихим плачем. По моим щекам не бегут уже даже слезы, потому что столько плакать невозможно, а спазмы все продолжают рвать мои грудь и горло. Проходит время. Кто-то поднимает меня на руки и куда-то несет. Но это уже неважно. Мне все равно. Моё горе не выразить каким-то плачем, его не омыть слезами. Оно куда больше, чем можно описать какими-то словами или нарисовать на холсте. Я не чувствую себя, своих ног, рук. Не чувствую сердца. Я застываю и не дышу, не живу, не хочу жить и дышать, потому что смысл утерян. Я так думаю до тех пор, пока какое-то стрельнувшее в груди чувство не заставляет меня поднять голову. И сразу же наткнуться взглядом на сына Дамара. Он держит Лену. Я как будто бы оттаиваю, как оттаивают карнизы домов в первые оттепели - ненадолго и ненадежно. Я протягиваю руки и в них вкладывают мою дочь. Нашу дочь. Я прижимаюсь щекой к её щеке и замираю, слушая, как по её телу бежит кровь, едва отличимая по запаху от крови Алекса. Пушок на её головке рыжего цвета, а глаза - синие. Я бережно прижимаю её к своей груди и застываю до тех пор, пока кто-то не разжимает мне руки и не уносит её. Возможно, мне бы стало лучше через пару недель. Но однажды, пообещав мне встречу с братом и отчимом, Лео везет меня в одну из своих загородных вилл, расположенную на живописном холме. Пейзажи меня мало трогают, я уже мечтаю о том, как крепкие руки брата обнимут меня, а Женя прошепчет несколько умных утешительных слов. Автомобиль въезжает в ворота. Лео выходит из машины и, обойдя её, открывает мою дверь и подает руку. Это не жест галантности, а необходимость. За прошедшие со дня смерти Алекса две бесконечные недели я едва ли вставала с кровати и практически не ела. Я выхожу из машины, крепко держа Лео за руку, как вдруг оглушительный грохот настигает на меня. Я оборачиваюсь и вижу, что от виллы остался только обгорелый остов и пеплище. Лео с горестным воплем падает на колени - в этом здании была его сестра, - а я продолжаю стоять, глядя на пыль и пепел. Пепел. Всегда - только пепел. И теперь я совсем одна. Без мужа. Без отчима. И даже без брата. На похороны я не приезжаю по причине того, что нахожусь под действием мощного снотворного, смешанного с каким-то веществом, которое успокаивает нервы и позволяет спать без кошмаров. Но даже так, регулярно посещающая меня Луиза говорит, что я постоянно шепчу во сне имена: Женя, Федор, Алекс. Женя. Федор. Алекс. После того, как вновь прокручиваю их имена и лица в голове, не могу остановить истерику и остается только лошадиными дозами глотать таблетки. После этого я обычно засыпаю, и все повторяется вновь. Я немного оживаю по вечерам, когда Элен и Луиза сносят ко мне Лену. Её держат отдельно от меня из-за опасений, что я могу навредить ей, так как я снова, как в детстве, начала ходить во сне. Я держу её на руках и стараюсь напевать своим хриплым голосом ей песенки, но не кормлю - молока у меня нет. Как ни старалась, все равно нет. Да какое там молоко, я исхудала как спичка, но есть не могу. Только по чуть-чуть. После того, как Лену уносят, я вновь впадаю в отчаянье. Меня стараются никак не тревожить и ни о чем не рассказывают, но как-то я умудряюсь подслушать разговор Криса и Максимилиана, в замке которого я нахожусь. Из их разговора я узнаю имена погибших: Аска, Тим, Рула, Антонио, Мария Тереза, Хуана, Ларс, Альхильд, Леон, Чарли, Алекс. Во взрыве на вилле погибли мои брат и отчим и сестра Лео - Габриэлла. Бедная сумасшедшая девочка, не сумевшая пережить убийство родителей. По сути я мало чем отличаюсь от неё. Кого-то я знала близко, кого-то не очень, но мне очень больно за всех. Ведь это я виновата в их смерти. Я и никто больше. Я их убила. После осознания этой мысли я теряю сон: мои кошмары слишком ужасны, чтобы спать. Чаще всего я просто вижу умерших друзей, реже - Себастьяна, но самый редкий мой гость - это, как ни странно, Алекс. Сны с ним обычно полны безмятежности и покоя. Я не помню, с чего они начинаются. Просто я чувствую, как он гладит меня по волосам, и длится это очень-очень долго, как если бы мы смогли быть вместе вечность. Потом я вижу, как он ведет за руку Лену. Она спотыкается о собственные коротенькие ножки и часто падает, но Алекс не дает ей удариться, подхватывая у самой земли. Иногда он берет её на руки и целует в носик. Это самый страшный мой кошмар. Потому что он показывает, что я потеряла. Этажом ниже живет Лео. С того момента, как умер Алекс, Алленхайм стал центром сопротивления, чего так боялся Максль, и сюда съехались многи видные фигуры вампирской Европы. Но ни до кого из них мне не было дела, - ни до кого, кроме Лео. Мы оба страдаем от одного и того же, но совсем по-разному. Не было ни одного случая, чтобы меня разбудили крики посреди ночи. Мне же регулярно снились кошмары и я кричала так, что будила ползамка. Первое время прибегал Максль, обеспокоенный тем, что на меня кто-то опять напал. Но потом просто все привыкли. И тогда стал приходить Лео. Обычно он делал это незаметно, просто возникая рядом, когда я просыпалась с криком. Он просто садился рядом, укладывал меня обратно и позволял мне сжимать до хруста его ладонь. При этом мы не говорили друг другу ни слова. И больше ни в ком я не нуждалась. -Аня!!! Собственное имя, выкрикнутое столь громко, будит меня. Я еле продираю глаза и пытаюсь сообразить, почему так затекло мое тело. Потом вспоминаю: жуткий кошмар разбудил меня посреди ночи раньше, чем я успела закричать, и поэтому Лео не пришел; тогда от страха я, устроив себе гнездо из вороха одеял, забилась в проем между стеной и боковой крышкой стола. Там и уснула, свернувшись калачиком и чувствуя себя защищенной. Из убежища меня вытаскивают, ставят на ноги, всячески обнимают и мнут. Я не перечу, болтаюсь в руках вторженца подобно тряпичной кукле. Мысли текут медленно и лениво. День уже клонится к концу, если судить по часам, и скоро принесут Лену. Нужно привести себя в божеский вид. И если уже наплевать на себя, то хотя бы ради дочери. -Миша, поставь меня на пол, - тихо прошу его я. Я не могу говорить громко, и не из-за какой-либо травмы. Просто не могу и все. Вероятно, это что-то перегорело в моем мозгу. Вероятно, я просто слишком громко звала Алекса, глядя на руины, что погребли его навсегда. Котов послушно исполняет мою просьбу. Я окидываю его беглым взглядом. Во время той резни ему отрубили ногу и новая отрастала слишком медленно; передвигается Мишка с помощью костылей. -А я только что приехал. Правда это было немного трудно, но мне помог Перс, - начинает весело трындеть он, не делая пауз даже для того, чтобы набрать в легкие воздух. - Если честно, здесь так много народу, что скоро не останется свободных комнат. От его трещания начинает ломить виски. Не понимаю, с чего он такой радостный. Откуда эта непонятная надежда в его глазах? Разве осталось еще что-то, на что можно надеятся? Мир пуст и безрадостен. А Мишка, он... Ну конечно. Как я раньше не догадалась. Он же просто рад, что такой оппонент, как Алекс, был устранен. Эта радость просто омерзительна, и я уверена, что Котов это понимает и корит себя за это, но поделать ничего не может. Вот только смысл в его нахождении здесь? Самые неприятные люди - влюбленные. С тех пор, как его чувства, так неосмотрительно и неосознанно поощрявшиеся мной, открылись, общество экс-охотника стало мне в тягость. Тем более сейчас. Боже, неужели он думает, что, потеряв Алекса, я сразу же метнусь к нему за утешением? Невысокого же он обо мне мнения. Раздается стук в дверь, вырывая меня из омута невеселых мыслей. Не дожидаясь ответа, заходит сначала Элен, затем Максимилиан, несущий на руках Лену, и Лео. Убедившись, что Элен удобно устроилась в кресле, что ни один сквозняк её не беспокоит, и передав Лену мне, Максль спешно уходит. Я не интересовалась подробностями, но даже мне понятно, что у него сейчас уйма работы. Но все это - потом. Сейчас я в своем особом мире, мире, где есть только я и моя дочь. -Её покормили? - спрашиваю я тихо у Элен. -Да, конечно. У неё очень хороший аппетит, - отвечает новоявленная фрайфрау Алленштайн с чрезмерной оживленностью. Эта оживленность меня и настораживает. -Что-то не так? С Леночкой? -Нет, все нормально, но... - Элен резко замолкает и отводит взгляд. Тут, видимо, разбуженная моим громким голосом, просыпается Лена. Я опускаю взгляд на неё и... Глаза моей Леночки стали зеленеть. Чертов Алекс. Ты никак не хочешь уходить спокойно. И даже оставил мне вот эту маленькую копию себя самого. Это слишком для меня. На меня начинает накатывать истерика, но разреветься вот так, перед дочерью, которая может это запомнить, я не могу. Приходится задушить рыдания, остановить слезы и запереть их в самом дальнем уголке. Я не могу только и делать, что сидеть тут и жалеть себя. Но и долго сдерживать чувства в себе я не могу тоже. Они накапливаются, множатся, и мне начинает казаться, что я просто не выдержу и разорвусь на куски. Тихо, лежа в своей постели, так, что никто и не заметит, а если и заметит, то все равно не сможет собрать все кусочки правильно. Это буду не я, а лишь бледная тень меня прежней. Но взрыва пока нет. И я терплю. Как нужно исполняю свои обязанности. И продолжаю жить. Отдаленно я слышу шаги на лестнице. Они становятся все ближе и ближе, пока не замирают у моей двери. Мой ночной гость мнется недолго, затем дверь распахивается. Конечно же, я знала, кто этот гость, узнала по запаху. Леонардо ди Серпенти. Фрателло маджиоре потерявший свою сореллину. Он закрывает за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, стоит несколько минут без движения. Оторвавшись от неё, проходит в комнату и садится на постель передо мной. Его босые ступни (Лео никогда не ходит босиком) и одежда – расстегнутая и помятая рубашка да брюки ничуть не лучше – делают его фигуру уязвимой и очень родной. Без масок, без показной красоты и гордости. Он неуверенно поджимает под себя ноги, зябко передергивая плечами. У меня действительно холодно, но это не обычный холод, который бывает зимой. Рядом лежит огромный клетчатый плед, я укрываю его им и укрываюсь сама, хотя замерзли вовсе не наши тела. Не за пледом же он ко мне пришел. Если не приглядываться, то в темноте можно и не заметить признаков усталости и горя на его лице. Внезапно он поднимает голову и смотрит мне в глаза. Глазной контакт с ним слишком силён для меня, я не могу его держать. Только не сейчас, когда внутри этих глаз злоба на весь мир. И я боюсь, на меня тоже. -Ты не одна, - исторгает его горло из себя сиплые звуки, - Ты не одна, - повторяет он еще раз, - Я не один. И ты не одна. Двое существ, готовые разделить между собой горе от утраты… Его голос резко обрывается, потому что Лео не знает дальше слов, но и этого обрывка достаточно, чтобы понять его. Я поднимаю правую руку, он делает то же самое – и подушечки наших пальцев соединяются, образуя непрерывный круг. -Двое существ, готовые разделить между собой горе от утраты, готовые понести все последствия, смиренно склоняют головы пред Тобой, прося Великого снисхожденья, внимая голосу Твоему. Великое Светило Отец и Белоликая Богиня Мать свидетельствуют истинность наших просьб. Sas protrépo̱. Sas protrépo̱ - древняя клятва, произносимая ведьмой в конце каждого ритуала. Мало кто знает, зачем она нужна, и я среди этого меньшинства. По телу струится теплая энергия, согревающая не тело, но душу. Лео выдыхает – он тоже почувствовал это. - Ef̱charistó̱ to. Спасибо, - шепчу я тихо-тихо. И даже не знаю, кому шепчу – то ли высшим силам, то ли Лео, который единственный понял меня в это ужасное время. Наши лица очень близко, но это не пугает, как раньше. Да и слишком много всего произошло, чтобы помнить старые обиды. Губы у Лео сухие и потрескавшиеся – совсем не то, что восемь лет назад, когда и он ушел. Дыхание горячее и частое, как у загнанного зверька, грудь часто вздымается. Поцелуи не пробуждают во мне ничего романтического, но создают чувство спокойствия, которое окутывает нас как коконом. Наши правые руки по-прежнему скреплены. -У тебя на языке привкус мандаринов, - шепчет Лео, привлекая меня к себе за талию, - С ума сойти… Он ненавидит мандарины. Усталось и некая обреченность наваливаются на меня разом. Я забываюсь беспокойным сном, прижавшись щекой к плечу Лео, а когда просыпаюсь, - его уже нет. Спешно отбыл домой. И теперь некому отгонять мои кошмары. Я обязана справляться со всем сама. Обычно я провожу весь день в своей комнате в башне, но иногда выхожу, обычно ночью, чтобы не попасть под солнце, на которое стала реагировать куда острее. Я брожу по замку, захожу во все комнаты, какие пожелаю, и ни с кем не заговариваю. Порой, устроившись в какой-нибудь нише, могу уснуть там, свернувшись калачиком. Я сплю в одной из таких ниш, где раньше, видимо, стояли доспехи, и тут чувствую запах. Ощутив его, я начинаю дрожать всем телом - этот аромат (или вонь?) крепко ассоциировался у меня со смертью. Аденауэр. Впервые за два месяца во мне просыпается интерес хоть к чему-то, кроме Лены. Я встаю и тяжело (мои мышцы совсем ослабли без нагрузок) иду к источнику запаха. Он приводит меня к подземелью старого бергфрида. Я никогда там не была, потому что дверь была заперта. Она и сейчас заперта, но мне очень хочется его увидеть. Я не пользовалась своими силами уже два месяца, но вода с радостью откликается на мой призыв. С её помощью я отворяю дверь и вхожу внутрь. Помещение это представляет собой вполне типичную средневековую темницу: сыро, мерзко, из стен торчат цепи, и у дальней стены стоят в ряд несколько пыточных орудий. Видеть в таком окружении надменного Вольфганга Аденауэра, восседающего на грязном стуле, как на троне, весьма необычно. Я решительным шагом подхожу к нему. Сев на корточки, я в открытую разглядываю мужчину и невольно сравниваю его со всеми Аденауэрами. С Себастьяном они непохожи совсем, у Кристиана немного другая форма рта и бровей, а вот Альбрехт... Их можно в легкую перепутать. И всех - и я в том числе - обьединяет один цвет глаз. Глаза тиранов. -Вы столь внимательно за мной наблюдаете, - холодно изрекает Вольф. - У меня что-то не так с лицом? -Ваше лицо идеально, - произношу я без тени подтекста. - Просто слишком напоминает мне вашего отца. Вольф морщится и кивает, будто знал ответ заранее. Я сама всегда гордилась, когда мне говорили, что я похожа на отца. Но возможно, его это сравнение уже утомляет и даже оскорбляет. Меня бы тоже оскорбило: Альбрехт не из тех, на кого стоит равняться детям. Вольфганг всегда казался мне эдаким папенькиным сыночком, который выполнит любое его поручение, не проронив ни слова против. -Я сожалею о смерти Алекса, - неожиданно говорит Вольфганг. - Он был достойным человеком, хоть и почти сломавшимся. Он заслужил лучшей участи. На его извинения мне ответить нечем. Мне слишком больно об этом думать, говорить - тем более. Я и не говорила об этом еще ни разу. -У вас дочь? - спрашивает Вольф. -Да. Лена. -Лена, - мужчина намеренно растягивает слоги, словно пробуя на вкус. - Факел, светоч. Рыжая и зеленоглазая? Мой голос дрожит, когда я отвечаю. -Да. На самом деле, престранно все выходит. Почему он спрашивает о Лене? Почему я отвечаю ему? Вдруг он пытается вытянуть из меня какую-нибудь важную информацию? Но я ничего не знаю. Я давно выпала из всех планов и тактик. -Не поймите меня неправильно, я ничего не хочу у вас узнать. Просто завтра я, вероятно, взойду на эшафот и отправлюсь к своей матери, подле которой смогу наконец упокоиться с миром. Но пока я еще жив и просто хочу поговорить. Просто как человек с человеком, без политического и личного подтекста. Вы ведь меня понимаете? Я киваю и, подтащив еще один стул, сажусь напротив. -Говорите о чем угодно, я вас выслушаю. -Благодарю вас. О чем угодно, значит... Коль речь зашла о вашей дочери, я о своей семье тоже упомяну. Всю свою жизнь я любил лишь одну женщину. От неё у меня прекрасные дети: сын и дочь... Вольф оказывается на удивление талантливым рассказчиком. Он не вдается в подробное описание, но подмечает такие важные мелочи, из которых сразу же выстраивается четкий образ. Милая и кроткая Амалия с сияющими темными очами, тихий, но смелый сынишка и бойкая дочь. Уютный дом в горах и зимние вечера у весело потрескивающего камина. Единственное, о чем он не говорит, это его отец, словно он и не часть семьи. Смею предположить, что так и есть. Альбрехт - просто отец, глава семьи. Он не папа, не папочка. Я закрываю глаза и даже не вспоминаю, что не заперла дверь на ключ. Вольф легко может меня устранить, но он продолжает говорить. Он рассказывает об Анхен, о Себастьяне и Лоренце, двух братьях-друзьях, о шумных близнецах - Хайко и Хайке. Немного - о маленьком Кристиане. О его матери, полу-француженке. О том, как он вылечивал чужие раны в считанные секунды, но не мог излечить свои. Когда в семью вошла Катрайн, Кристиан очень привазался к ней, нашел замену матери, с которой его разлучили. Он увязался за Катрайн, когда она бежала вместе с Исаевым, и помогал нянчить крохотную Еву. Об этом я никогда не слышала. Значит, наш Крис - однолюб до мозга костей. И он определенно не из тех, кто легко забывает. Я начинаю дремать, положив голову на спинку стула. Но и тогда Вольф не перестает говорить, и его голос действует на меня успокаивающе. Я проваливаюсь в еще более глубокий сон, в котором меня не ждут Алекс или Аска, или Тим, или кто-то другой. Я просто засыпаю. Наутро Вольф будит меня и предупреждает, что скоро сюда прибудет Крис, и у меня могут быть неприятности. Я соглашаюсь уйти. -Берегите себя. Вам будет тяжело, но все лишения и тяготы окупятся, - таинственно говорит он напоследок. К этому моменту я уже переступила порог. Еще не поздно развернуться и выяснить, что значат эти его слова. Но возвращаться - плохая примета. Поэтому я просто благодарю его за совет и захлопываю за собой дверь. Весь оставшийся день это не дает мне покоя. Зачем он вообще заговорил со мной? Зачем так долго рассказывал о своей жизни? И по описаниям других, и по моим собственным наблюдениям, Вольф всегда был очень холоден и горделив и совсем не походил на того, кто будет изливать душу первой встречной даже перед смертью. Лишь тогда, когда его труп уже остыл и лежит в гробу, истина буквально сваливается на меня. Вольф совсем не плохой. Просто он слишком верил отцу, и тот завел его на неверный путь. А когда Вольф это понял, идти на попятный было поздно, иначе под ударом оказалась бы его семья. И он просто такая же жертва, как я. Просто в своих, особых обстоятельствах. Остается только одно. Переодевшись из пижамы в джинсы и футболку, я выскальзываю из своего бергфрида и иду на поиски одной конкретной личности. Он сидит в малой столовой за столом и что-то усердно строчит на листке бумаги. -Крис, - зову я его, - а что будет?.. -О, посмотрите-ка, - грубо прерывает меня Крис. - Ты наконец перестала меня игнорировать, дорогая? Я пытаюсь оставаться равнодушной, ведь я действительно пропускала мимо ушей все, что он мне говорил, но все равно глубоко оскорбляюсь и даже хочу развернуться и уйти. Но мысль о Вольфе не позволяет мне смалодушничать. -Что будет с семьей Вольфа? - спрашиваю я, напустив на себя невозмутимый вид. -Вольф? - удивленно переспрашивает Крис. - Какое тебе дело до моего брата? Но встретив мой решительный взгляд, он нехотя отвечает: -Его дочь находится пока под стражей, но вряд ли она представляет для нас опасность. -А сын? -Его сын давно умер. Наивный мальчишка. Он был очень дружен с Исаевым и открыто восстал против моего отца, когда Исаева убили. Мы так и не нашли его тело. После этого в отношениях Вольфа и его жены Амалии возник разлад. Она стала тайно помогать Бранденбургам и оппозиции в клане Марии Ортего. И умерла от рук своих же. Оцепенев, я стою, словно мои ноги приросли к полу. Вольф ничего об этом не говорил. Он рассказывал и о сыне, и о жене в настоящем времени, будто они живы и страшно волнуются за него. А оказалось... Я резко разворачиваюсь и выбегаю в коридор. Не знаю, почему эта история так задела меня. Но благодаря ей я больше не чувствую себя пустой. Вольф Аденауэр, мой заклятый враг сумел сделать то, что не удалось другим - пробудить во мне жажду к жизни. Отдышавшись, я неспеша иду к детской, где на время разместили Лену. С ней должна сидеть Луиза или Элен, которая очень кропотливо изучает все, что связано с уходом за детьми. Стыдно признать, но я еще ни разу не спускалась к дочери сама, день и ночь занимаясь лишь тем, что жалела себя. Поднявшись по лестнице, я заворачиваю за угол и внезапно налетаю на Максля. Конечно, я ощутила его присутствие заранее, но никак не ожидала, что он будет нестись, не разбирая дороги. Не сказав ни "привет", ни "прости", он хватает меня за руку и притягивает к себе. -Ты-то мне и нужна. У нас срочное дело! Вид у него совершенно безумный, но не такой, когда он занимается пытками или насилием. Это другой вид безумия, в нем нет того упоительного наслаждения, лишь один испуг и паника. И тут я замечаю одну интересную вещь: в руке Максимилиан держит крест. Максимилиан атеист. Обезумевшие католики издевались над ним, пока не довели до теперешнего состояния. Он и под страхом новой пытки не взял бы в руки крест. -Элен!.. Она!.. Теперь все встает на свои места. Значит, Маркус наконец решил, что пора и ему появиться на свет. -Так отвези её в больницу, до города не так далеко. -Да? А ты посмотри на улицу! Я оборачиваюсь через плечо и выглядываю в окно. Редкие деревца в саду пригибаются почти до земли под порывами ветра, а по земле с остервенением бьют крупные и частые капли дождя. Дорога перед главными воротами мне не видна, но другую, которую тут называют восточной, совсем размыло. -Слишком опасно ехать в такую погоду! -Но что я-то могу сделать? - спрашиваю я устало и поворачиваюсь к Максимилиану; жадный и нетерпеливый огонек в его глазах заставляет меня напрячься. - Подожди. Ты же не хочешь, чтобы я?.. -Кристиан доктор. А ты будешь просто помогать, - уверяет меня Максль почти умоляюще. - Ведь ты уже проходила через это. Больше некому. Я... совсем не знаю что делать... Приходится согласиться, ведь Максимилиан прав: я единственная во всем замке уже рожала, и уж точно знаю побольше Максимилиана. Получив от меня внятный утвердительный ответ, Максль спешит за Крисом. Я же торопливо иду на запах Элен в спальню. Она сидит в кресле так прямо, будто проглотила палку. Её лицо белее снега, губы плотно сжаты, глаза лихорадочно блестят, но она напряженно улыбается мне и протягивает руку. Я сжимаю её ладошку и присаживаюсь перед девушкой на колени. -Главное успокойся, - советую я ей. - Бояться нечего, вампиры не умирают при родах. Во всяком случае, я не помню о таких случаях. В сравнении со мной, Элен просто в прекрасных условиях. Крис, как прекрасный доктор, сделает все правильно, Максимилиан, как любящий муж, будет сидеть рядом и держать её за руку. Когда Маркус родится, его помоют, положат матери на грудь, чтобы она могла на него посмотреть, а потом уложат в просторную колыбель. А сама Элен сможет уснуть. И никому из них не будет грозить смерть. О таком я могла только мечтать для своей Леночки. В комнату спешно влетает Крис. Одна из самых длинных ночей в моей жизни начинается. Как я и предсказывала, Максимилиан сидел рядом и гладил Элен по голове, как ни старался его выгнать Крис, говоря, что его присутствие может помешать. На самом деле, я никогда не видела Максля таким возбужденным, а в таком состоянии способность здраво мыслить его покидает почти полностью. Но вопреки угрожающему бормотанию Криса, все прошло без особых проблем. Маркус родился здоровым и оповестил всех об этом громким плачем. Дальше моя помощь уже не нужна, но я остаюсь сидеть в коридоре под дверью детской. Не могу отделаться от страшнейшего чувства стыда за то, что так долго позволяла себе плакать и жалеть свою судьбу. Я ни разу не поинтересовалась, как там Лили или сын Дамара. Что случилось с кланом, который так усердно создавал Алекс? Не распался ли он со смертью руководителя? Ведь это же Альбрехт подстроил взрыв на вилле, унесший жизни моих брата и отчима и сестры Лео. И, наверняка, это он донес на меня Вет. И именно он во всем виноват. Мне сейчас тяжело, но я смогу продолжать жить, задав себе цель - смерть старшего Аденауэра. Вот завершу её, а потом можно будет... Я обрываю эту недостойную мысль и встаю на ноги. Кристиан будет в восторге. Если он еще помнит, что это. Фрайхерр - немецкий аналог титула «барон». Женская форма титула — «фрайфрау». С 1919 года дворянские титулы в Германии упразднены и юридически представляют собой исключительно часть фамилии.