Семейный Альбом

Тьму рассеивал тусклый свет настенной лампы. Кристов спал под успокаивающий перестук колес, прижав к груди подушку. Виктории не спалось, интересно было досмотреть альбом. Отчего-то он притягивал к себе. Люди вообще склонны предаваться воспоминаниям, возвращаться в значимые места и перечитывать любимые книги. Вот и девушка вернулась к фотоснимкам. Возле колыбели с разных сторон сидели родители. Их нежные взгляды были устремлены на новорожденного ребенка. Простой кадр в котором было много всего: новая жизнь, безграничная любовь и нежность. Виктория всматривалась в мельчайшие детали, пыталась уловить все чувства, исходящие от изображения. Яков Платонович Штольман сегодня станет отцом семейства. Он нервно мерил шагами комнату: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда. Неизменно получалось туда девять шагов, а сюда восемь. Странно. Верный управляющий Прокопий Михайлович следил взглядом за передвижениями хозяина. Потом не выдержал и спросил: — Может чаю? Штольман отмахнулся. Какой тут чай? За закрытыми дверями спальни происходит что-то очень важное, а его не пускают! Он всегда присутствовал при всех важных событиях и был их участником. А сейчас его выгнали! Сказали: «Будете мешаться». Он не может помочь Анне. Его это выводило из равновесия. Каждый раз как из-за двери раздавался возглас боли, Яков замирал и садился в кресло. Сидел правда недолго, через минуту вскакивал и снова начинал ходить с увеличенной скоростью. Несколько раз порывался прорваться в комнату, но его останавливали. — Господи, когда это уже закончится? Уже кажется двое суток прошло! — Нет-с, господин, всего четыре часа. — со спокойным лицом говорил управляющий. Штольман снова упал в кресло и зарылся пальцами в волосы. Если ему так плохо, то какого же тогда милой Анне? Ей больно. Эта мысль пронзала мужчину насквозь. Из-за него ей больно. Господи, какая мука! Тут из-за двери раздался новый, доселе не бывавший в этом доме, звук. Тонкий, вибрирующий детский плач. Яков подскочил к двери, только собрался дернуть, как она распахнулась сама. Доктор с засученными рукавами рубашки, без сюртука, держал в руках сверток. — Поздравляю, ЯкПлатоныч, у вас дочь! Каким-то образом сверток оказался уже в руках новоиспеченного отца. Его как будто парализовало, он так и стоял на пороге, боялся пошевелиться и лишний раз вдохнуть: из складок пеленки на него смотрело красное сморщенное личико с такими знакомыми голубыми глазами. Что-то новое родилось вместе с этим ребенком. Какое-то всепоглощающее чувство, которому Яков не мог пока подобрать определение. Тут какая-то женщина забрала его дочь. Он попробовал возмутиться, но все сказали, что так нужно. Мужчина определенно ничего не понимал в происходящем сегодня. Ему разрешили пройти в спальню. На кровати, укрытая одеялом по самый подбородок, лежала Аня. Яков аккуратно присел рядом, погладил ее по щеке и поцеловал влажный лоб. — Я видел ее, это… Это… Я не знаю что сказать. Спасибо тебе, родная. — Она удивительная, правда? — со слабой улыбкой спросила Анна. — Самое удивительное, что я когда-либо видел. Анна провалилась в дремоту. Яков еще раз прижался губами ко лбу. Его пугало и восхищало мужество такого хрупкого создания. Кажется, с сегодняшнего дня он стал любить жену еще сильнее, если любовь вообще можно измерить. Ближе к вечеру приехал Антон Андреевич вместе с Элис. Эти двое вообще все чаще бывали в обществе друг друга. Анна успела поспать и даже поднялась с постели, утверждая, что чувствует себя прекрасно, хоть Яков ей и не верил. Коробейникову в голову пришла мысль запечатлеть одно из главных событий в жизни друзей. Яков Платонович был категорически против. Анне казалось, что муж просто никого не хочет подпускать к маленькой дочке, даже на доктора он смотрел тем же взглядом, что смотрит на подозреваемых в участке. На уговоры Яков все же поддался и Антон Андреевич сделал снимок. Потом еще шутил, что он стал уже семейным фотографом у Штольманов. Анна впоследствии так и подписала на обороте фотокарточки: « 26 января 1891 года. Наша маленькая Victoria. Семейный фотографъ Коробейников А.А.» Виктория еще раз внимательно вгляделась в свое юное лицо на фотографии и отметила, что ее старший сын был как две капли воды на нее похож. Удивительно. Все родные твердили в один голос, что новорожденный одно лицо с Кристофом. Несколько следующих страниц были пусты, интересно, куда подевались снимки? За пустыми страницами последовало изображение Антона Андреевича, обнимающего за талию тетю Элис. Они тоже были ее семьей. Сколько Виктория себя помнит, дядя Коробейников, как в шутку называл его отец, всегда кормил ее конфетами и подыгрывал в детских шалостях. Они с братом очень любили втягивать его в «суперсекретные» шпионские игры, не зря же он был детективом. — У Элис не осталось родных, поэтому мы приехали просить благословения у вас, так как вы самые близкие ей люди. — закончил объясняться Коробейников. Анна сияла как начищенный самовар, Яков улыбался, он давно говорил, что этот брак всего-лишь вопрос времени. — Мы за вас так рады! — воскликнула Анна. — И конечно же одобряем ваш союз. — продолжил Яков Платонович. Чуть позже, когда женщины ушли в детскую к Виктории, Штольман похлопал молодого человека по плечу: — Вы молодец, Антон Андреевич. Я вас искренне поздравляю. — Яков Платоныч, вы не представляете, она такая необычная, такая особенная, я просто счастлив, что тот кошмарный случай свел нас вместе. Хотя мне и понадобилось довольно много времени, чтобы разглядеть сей подарок госпожи Фортуны. — Про много времени можете мне не рассказывать. Сам грешен. — мужчины засмеялись. — Но в таких делах, как выяснилось, не бывает поздно или рано. Любовь она всегда вовремя. — Это вы очень хорошо сказали. Колеса поезда все отбивали свою колыбельную, а молодая женщина спала прямо за столом, подложив под голову руку, и снилось ей беззаботное детство и чернильная рожица на глади отцовского стола…