Птичья вишня

— Ты знаешь, — мама замерла в дверях, неуверенно теребя край фартука, — я там блинов напекла. С Дани аж сон слетел от такой новости. За свои семнадцать лет он просто железно усвоил — мама и готовка – вещи несовместимые. Максимум, на что хватало ее подвигов, так это сжечь поутру яичницу да заказать ужин по интернету, поэтому завтраками всю семью обычно кормил как раз Даня. — Ты заболела? — спросил он с искренним беспокойством в голосе. Молодая женщина улыбнулась. — Не переживай так, я же не сказала, что блины у меня получились. Марш в душ. Завтракать вдвоем уже много лет оставалось их маленькой традицией. Даже когда Дане нужно было ко второму уроку, он все равно вставал раньше, чтобы залить хлопья молоком и пожелать маме хорошего дня. Она всегда уходила очень рано и поздно возвращалась, хотя отец бывал дома не многим чаще. В их квартире было тихо и спокойно, потому что было пусто, и привыкший к этой пустоте Даня предпочитал шелест книжных страниц и альбомных листов звуку человеческих голосов. — Как первый день в школе? — спросила мама, обмакнув блин в сметану. Вчера они не успели поговорить: когда Даня вернулся, она уже спала. — Неплохо, — вполне искренне ответил Даня, с удовольствием поглощая мамину стряпню (ну кто бы мог подумать?!), — кажется, я завел себе друга. Ну, или он меня. — Теперь моя очередь спрашивать, не заболел ли ты, — женщина рассмеялась. — Но я очень рада. Приведешь его когда-нибудь? — Не думаю, что до этого дойдет, — Даня аж испугался такой перспективы. — Да-да, я помню, наш дом — наша крепость. — Нина немного погрустнела. — Мне придется уехать на какое-то время. На неделю, может быть, две. Даня кивнул. — Конечно, ма, не переживай. Я же не маленький.

***

Первым уроком была математика. И Даня, как натура творческая, в науках точных был не силен. Не то чтобы совсем двоечник, конечно, но на четверку ни в жизни не рассчитывал. И не то чтобы расстраивался по этому поводу. Он вообще молча сидел за своей партой и вырисовывал в блокноте чеканный профиль юной девушки, похожей на эльфийку, столкнулся с ней в автобусе пару дней назад — у Дани была очень цепкая память на лица. На парте ждала своей очереди гора цветных ручек, а настроение было просто отличное. — А вот и наше свежее мясо, — раздался над ухом неприятный, но знакомый голос. Даня вздрогнул от неожиданности — вот ведь, увлекся и совершенно забыл, что умудрился нажить себе неприятности. — И где твоя цыпа сегодня гуляет? Мысль о том, что эти двое могут поймать Воробья где-нибудь в коридорах школы, царапнула неприятно. Хотя Блондинка подошел один. Стриженный продолжал спокойно дремать на задней парте. — Ну чего вы к нему привязались? — нарываться не хотелось, чувствовать себя полным ничтожеством — тоже. Откуда ему знать, как вести себя в подобных ситуациях, когда навыков социализации хватало только на мать и на настырного вихрастого парнишку? — Найдите себе девок посимпатичней и успокойтесь. — А у нас и с девками все нормально, ты не переживай, — Блондинка уселся на соседний стул и фамильярно закинул руку Дане на плечо. — Ты бы не был таким борзым, мясо, твоя цыпа нам задолжала. — Да ну? — А вот да. Так что ты, друг, не ерепенься. Мы свое возьмем, а потом зажимай свою девочку по углам сколько твоей душе угодно. Даня вздохнул. Даня аккуратно убрал чужую руку со своего плеча. Даня улыбнулся. — Не помню, чтобы я к такой мрази в друзья записывался. Довольная улыбка сползла с лица Блондинки, кулак влетел Дане в живот, и парень согнулся над партой, задыхаясь. «Какой же ты идиот, Ломанский, — думал он, наблюдая за тем, как Блондинка удаляется к своей парте. — Кто же тянул тебя за язык?» Когда Воробей влетел в класс на всех парах, ловко огибая одноклассников, Даня неожиданно заулыбался. А потом вдруг понял, чего вообще повелся на карие девчачьи глаза. Вихрастый напоминал Дане маму не только своими оленьими, но и тонкими чертами лица, и тем еще, что выглядел сильно младше своих лет. Мама в свои тридцать три смотрелась на двадцать и ко всему умела краситься так, что даже сын казался старше. «Генетика, — всегда говорила она, показывая семейные фотографии. — Ты тоже долго еще семнадцатилетним будешь». — Ты чего такой шебутной с утра? — Даня не отрывал глаз от блокнота. — Думал, что опаздываю. Что-то в телефоне глюкнуло, и теперь время на полчаса позже показывает. — Случааается. Учитель — высокий худой мужчина с сухими глазами — в класс вошел одновременно со звонком, бросил на стол журнал и тут же обрадовал новостью: — А устроим-ка мы проверочную работу. Посмотрю, что вы после лета помните. Обреченный стон прокатился по кабинету. Проверочная растянулась на весь урок. С благословения Воробья, который сказал, что запросто решит оба варианта, Даня весь урок рисовал склонившегося над тетрадью соседа по парте. Правда, увидев это, парнишка здорово засмущался и совсем сгорбился, но Дане это нисколько не помешало. После звонка учитель забрал работы и тут же свалил из класса (Даня только привыкал к мысли, что больше не нужно бегать по школе, чтобы успеть в нужный кабинет к очередному уроку), а к их парте подошла неприятная «парочка». — Вы что, сиамские близнецы? — совсем тихо пробормотал Данил, не желая злить этих двоих. — Ты что-то там вякнул, мясо? — Блондинка злобно осклабился. — Скучал, говорю. — Вот и мы скучали, — Стриженый дернул его за плечо, заставляя подняться. Он говорил спокойно, буднично, словно его вообще не интересовало происходящее. — Пойдем, прогуляемся. — Мне и здесь неплохо, — Даня попытался сесть обратно, но ему не дали. Хватка у парня оказалась словно тиски, и с тоской подумалось, что вчерашний удар был просто ласковым поглаживанием. — Что ж ты такой неласковый, Данечка? — Блондинка скорчил обиженную рожицу. — Мы просто хотим поближе познакомиться. И еще кое с кем тебя познакомить. — Ребят, отстаньте от него, — тихо попросил Воробей. — О, цыпа, ты хочешь вместо него прогуляться к Райссу? Даня не мог не заметить, как при упоминании этого имени с лица парнишки снова ушла вся краска. — Не надо его к Райссу, — почти прошептал он. — Ну, лаадно, — Блондинка снисходительно похлопал его по плечу и снова обернулся к Дане. — Живи, мясо. Раз уж цыпа настаивает. Воробей сдавленно кивнул, и Даня понял, что прямо сейчас сделает очередную вселенскую глупость. — Да сиди уж, мелкий, — куда подевалось его благоразумие??? — Негоже на свидание отправлять свою некрасивую подругу. — Какой рыцарь, — Стриженый ощутимо, но несильно ткнул кулаком по ребрам, и, продолжая больно сжимать плечо (синяки останутся наверняка), потянул Даню прочь из класса.

***

Как выяснилось по дороге, в восточном крыле этого «прекрасного» заведения шел ремонт. И выглядел этот ремонт как-то заброшенно, словно начали, а потом внезапно кончились деньги. В своей старой школе Даня наблюдал такое регулярно, но здесь это изрядно удивило. Стриженый открыл дверь одного из классов и пинком отправил парня внутрь. Даня больно ударился коленями об пол, но тут же вскочил, оглядываясь. Кабинет был маленький, пустой и несколько темный — свет выключен, стекла заклеены. Только одно окно было приоткрыто и пропускало в помещение солнце. На подоконнике сидел парень и курил. Правда, Данил не сразу обратил на него внимание, сначала его привлекла группа подростков, играющих в углу в карты на раздевание. Ндаа, сразу видно — элита. — Райсс, — Блондинка толкнул Даню в спину, — мы тебе мяса на завтрак притащили. Даня весь напрягся, ожидая реакции на свою персону. Только дурак бы не понял, что дальнейшая его судьба зависит от этого парня. «Нужно показаться скучным, — стучала в голове настойчивая мысль. — Неинтересным. Давай, Ломанский, построй из себя паиньку, не огрызайся, не сопротивляйся, не будь слишком равнодушным. Поскули, если надо. Побьют один раз и им наскучит». Драться Даня не умел. Подрался всего лишь раз в начальной школе, сбил костяшки пальцев и почти неделю не мог рисовать. Приоритеты мальчик расставил быстро и научился проглатывать обиды, не лезть в неприятности и быстро бегать. — Да я вроде завтракал, — разнесся по классу равнодушный голос. Парень развернулся к вошедшим, затянулся и легко, с опасной грацией хищника спрыгнул с подоконника. Хищник (как там его?) оказался почти на голову выше Дани, и, конечно, ощутимо шире в плечах, и в каждом его расслабленном движении чувствовались сила и потаенная угроза, от чего становилось очень не по себе. Такое бывает иногда: видишь человека и подумываешь перейти на другую сторону улицы, просто на всякий случай. И Даня уже готов был опустить глаза долу и заняться разглядыванием собственной обуви, если бы случайно не мазнул взглядом по лицу парня. Нет, лицо как лицо: скулы острые, нос прямой, губы четко очерчены — наверняка девчонки чуть ли не визжат при виде такого красавчика. Даню же зацепили глаза: темные, с винным оттенком, как черешня на солнце, в них так и плескалось что-то темное и непонятное, но также и что-то знакомое — презрение к окружающим? Скука? Так смотрят на собственных марионеток, которые уже перестали развлекать хозяина. И от этого взгляда в голове что-то щелкнуло. Конечно, Даня и сам не был образцом дружелюбия и общительности и к людям относился скорее с недоверием, но это открытое пренебрежение окружающими просто взбесило. Даня вскинул подбородок. — Да какое же это мясо? — слегка скривив губы, протянул (ну как там его?). — Это же кот подзаборный, глядите, как уставился. Даня молчал. — Райсс, хочешь мы его поучим, как вежливо смотреть надо? — Блондинка неприятно ухмыльнулся. Райсс как-то неопределенно махнул рукой и развернулся. — Не интересен, — кажется, в его голосе Даня расслышал легкое разочарование. — Лучше бы того мелкого притащили. Он забавный. Даня почувствовал, как волна облегчения, настигшая его при этом «не интересен», схлынула, как и не бывало. Блондинка вдруг оказался совсем близко. — Ну что, рыцарь, пошли за твоей принцессой. — Не трогайте его, — тут же вскинулся Даня, вспомнив испуганное лицо Воробья, — не смейте его трогать. — Или что? — без любопытства спросил Стриженый, толкнул его в спину и ловко подставил подножку. Даня снова полетел вниз, оказавшись прямо в ногах пугающего типа. Тот медленно развернулся, а когда художник попытался встать, поставил ногу ему на плечо, удерживая. И вот это уже действительно выбесило. — А ну уберись от меня, ублюдок! — взбрыкнул Даня — и тут же получил ногой в челюсть. Было больно. На секунду его бросило в темноту, но боль мгновенно догнала и вернула в реальность. Парень зарычал и уставился в черешню злющими, посиневшими от гнева глазами. — Знаешь, — голос был все еще скучающе-уставшим, — я не собирался делать ничего серьезного. Но теперь, пожалуй, мои парни душу вытрясут из этого мелкого. — Скотина, — прошипел Даня, чувствуя, как внутренности скручивает узлом от страха за мальчишку. Что-то неуловимое изменилось в холодном взгляде. Ублюдок (имя никак не хотело задерживаться в голове, как и десятки других имен) присел рядом и ухватил его за подбородок, заставив зашипеть от боли. Он долго всматривался в Данино лицо, пытаясь увидеть что-то одному ему известное, и вдруг улыбнулся, вызывая желание сжаться в комочек и стать как можно более незаметным. И плевать на Воробья, плевать на стаю таких Воробьев, пусть только этот тип никогда ему больше так не улыбается. — Боишься, — удовлетворенно прошептал тот, затягиваясь и выпуская дым прямо Дане в лицо. — А ты не бойся, котик. Сейчас эти двое мою игрушку приведут, и можешь быть свободен. Даня готов был на все что угодно, лишь бы избавиться наконец-то от этого ублюдка с улыбкой законченного садиста. Но сердце трепыхалось и кричало о том, что кое-чего оно своему хозяину точно не простит. — Ну не нравишься ты ему, смирись, — челюсть саднило, и Даня был рад уже тому, что не прикусил язык. — А ты, значит, ему нравишься? — Любовь у нас с ним, — говорить было больно, а чужие пальцы сжимались все сильнее, — большая и светлая. Резкий удар под дых выбил из легких кислород, и Даня в панике попытался поймать ртом воздух. Пальцы исчезли с подбородка. А потом и мир стал исчезать, и лишь черешневые глаза смеялись, пока парни продолжали слаженно работать ногами. Он не сразу понял, что остался один. Боль продолжала зверски впиваться в тело, мешая дышать. А еще было безумно страшно от мысли, что они его даже не избивали — так, поиграли немного, развлекая своего хозяина. Было тошно и противно: от боли, собственной беспомощности, садисткой улыбки. Даня свернулся в клубочек и стал слушать тишину, чувствуя, как слезы стекают по его щекам. Ему казалось, что прошла целая вечность, но все-таки это утверждение было сомнительным. С каждым вздохом боль становилась все более терпимой, а мысли — более связными. Да, его никогда раньше не били. Да, он не умеет терпеть физическую боль. Но уж чего у него хоть ложкой жуй, так это упрямства. И сейчас из-за этого чертова упрямства он встанет и пойдет на урок. Да, прямо сейчас. Даня осторожно поднялся, улыбаясь от мысли, что руки в порядке и пальцы ему не переломали, не зря упал так, чтобы закрыть руки от чужих ног. И пусть его избили, а он не смог дать сдачи хотя бы одному из них. Это унижение не идет ни в какое сравнение с тем чувством собственной никчемности, которое испытываешь, когда смотришь на картину, которую с упоением рисовал последнюю неделю, забив на еду и сон, и понимаешь, что ты полная бездарность, и руки у тебя не из того места растут, и картину эту разве что сжечь, чтобы не позориться. В первый раз после такого разочарования Данька неделю провалялся в депрессии, не решаясь брать в руки кисть, пока мама насильно не запихала его на какие-то супердорогие художественные курсы, которые их семья на тот момент едва ли могла себе позволить. Почувствовав себя значительно лучше, Даня резво, насколько позволяла боль во всем теле, метнулся сначала в туалет — умыться и вообще оценить ущерб — а затем в класс. Опоздал он несильно. С порога поймал взгляд Воробья (сразу видно, что тот весь извелся) и ободряюще ему улыбнулся. Краем глаза отметил, что улыбку эту перехватил не только адресат, — и чуть не споткнулся о холодный взгляд темных глаз. Чего это он здесь делает? — Фамилия? — учительница смотрела на вновь прибывшего совершенно не заинтересованно. — И почему в таком виде? Еще в туалете, стоя перед зеркалом, Даня пришел к выводу, что выглядит куда лучше, чем ожидалось. По лицу его больше не били, одежду не порвали. Так что один синяк и слегка помятый вид можно как-нибудь и оправдать. — Ломанский, — с готовностью представился Даня, улыбаясь уже учительнице, — пустил в ход все свое очарование (ну умел, когда очень нужно было). — Дверью в туалете въехали, — доверительным тоном сообщил он, — меня чуть не выключило. По классу прокатился смешок. Учительница прищурилась, прикидывая верить или нет, решила, что это не ее дело, и махнула рукой. Воробей смотрел на него как-то виновато. — Ну неет, — тихо заныл Даня, глядя на приятеля, — давай ты останешься навязчивым и немного раздражающим и не будешь смотреть на меня, как на побитого щенка, которого домой взять мама не разрешает. Воробей фыркнул. — Вот еще, буду я из-за такого засранца переживать. — Хм. Ты лучше скажи, что этот ублюдок здесь делает? Тип с черешневыми глазами с леденящим спокойствием смотрел на доску и даже записывал что-то в тетрадь. — Райсс? У его класса «окно» сейчас, он заявил, что ему скучно, ну и вот. Учителя его обожают, он же у нас отличник, золотая голова просто. — Завидуешь? — Даня потрепал вихры мальчишки и тоже отвернулся к доске. Остаток дня прошел спокойно. Воробей успешно утаскивал Даню на каждой перемене куда-то по своим делам, справедливо решив, что тому не хочется торчать в классе с мерзкой парочкой. Даня успешно таскался следом, стараясь не обращать внимания на боль и думая почему-то о пирожках с брусникой. А в черешне на миг мелькало удивление каждый раз, когда винные глаза ловили в воздухе задумчивую мальчишескую улыбку.