Птичья вишня

Человек привыкает ко всему. Даня был в этом уверен. Но Мир легко, словно бумажный кораблик, сминал эту уверенность. И ласково при этом улыбался. Нет, Даня не мог привыкнуть к Райссу. В голове все бились слова Макс: «Он желает обладать тобой», а в груди тугим клубком сворачивалось что-то холодное и тугое, мешающее дышать. Что-то… Ожидание? Все последующее утро Мир даже не смотрел в его сторону, а вот Даня ни на мгновение не отрывал взгляда от своего тюремщика. Смотрел и ждал — хоть чего-нибудь! Взгляда? Прикосновения? Да пусть хоть подойдет и ударит в конце концов! Хотя ребра все еще и болели. Мазохист несчастный. К полудню Мир ушел. Все так же не глядя на него собрался и хлопнул дверью. А Даня почувствовал острое разочарование там, где билось рвано и учащенно. «Ты в конец повернулся на этом ублюдке, Ломанский! — Даня зло разглядывал законченную картину, решая: сжечь или разорвать? Он никогда не рисовал так раньше. Все его работы были наполнены светом и солнцем, а если и печалью, то с проблесками надежды. Здесь же словно собралась вся боль, которую только может вынести человек. — Тебя же лихорадит только от одной мысли об этом ублюдке. Какой-то Стокгольмский синдром, ей-богу!» От дальнейших размышлений его отвлек звонок мобильного. Даня некоторое время разглядывал незнакомый номер, безрезультатно силясь вспомнить эту комбинацию цифр, и принял вызов. — Милый, меня обокрали: ни телефона, ни денег, ни ключей от квартиры. — Почему ты этому так радуешься? — Даня невольно улыбнулся, слушая веселый женский голос, на душе сразу стало светлее. Так было всегда, тянулось еще из раннего детства — мамина улыбка была самым сильным оберегом от любых несчастий. А он-то и забыл совсем, что Нина возвращается сегодня. — А чего грустить? Документы в кармане, деньги почти все на картах, я их уже заблокировала, вещи у Сергея остались. Он их через неделю привезет. А очень симпатичный мальчик любезно одолжил мне свой телефон — позвонить. Даня услышал, как «очень симпатичный мальчик» что-то смущенно пробормотал, а мама заливисто рассмеялась. — Так что, мой рыцарь в сияющих доспехах, бери деньги и встречай меня любимую. Зайдем, поедим где-нибудь. Я голодная, сил нет. Память услужливо напомнила о «никогда не сможешь ходить». Сердце пропустило удар и тут же забилось в прежнем ритме. В Ад этого демона с его безумием — в самую глубокую Преисподнюю. — Да, моя леди, — Даня внимательно выслушал адрес встречи и бросился за ключами, искренне надеясь, что Райсс их не перепрятал.

***

— Да ты у меня красавчик! — Нина одобрительно цокнула языком, разглядывая сына. Новую стильную одежду тоже притащил Мир (и как только с размером не прогадал?), когда Даня взбрыкнул, что не собирается все каникулы ходить в одном и том же. Сейчас, под пристальным маминым взглядом, Даня чувствовал себя неуютно — словно приживалка какая-то, причем, капризная приживалка. — Хоть сейчас замуж, — невесело бросил Даня, заключая маму в объятья. — Я соскучилась по тебе безумно, родной, — шепнула женщина и принюхалась. — Ты же куришь другие сигареты. — Я не курю, ма, — Даня подумал, что этот запах навечно въелся в его волосы. — Так, балуюсь иногда. Женщина усмехнулась. — Ну что, ты голодный, ребенок? — она потрепала сына по волосам. — Ребенок голодный! — с радостью подтвердил он.

***

— Как каникулы? — Нина осторожно развернула бургер, тут же испачкав пальцы соусом. «Мне, кажется, я влип, мам, очень-очень влип». — Отлично! Тусовался у Воробья, сестренка закармливала меня «домашней пищей», — он ведь даже не врет, да? — Отец звонил. Извинялся, что пропал совсем. Кстати, ты рассказала ему о Сергее. Нина улыбнулась. — Ну, у меня не так уж много подружек. Ты да Андрей. Что рассказывает? — Звал меня на зимние каникулы. Его жена, она… вроде милая. — Да, чудесная девочка. Творческая. Хотя и несамостоятельная совершенно. — То, что нужно отцу, — Даня ощутимо расслабился. — У них будет девочка. Назовут Ниной. Мама удивленно вскинула брови. — Да. Сказал, что скучает по нам. И по тебе. Женщина снова улыбнулась, на этот раз как-то грустно. — Хороший он у нас, правда? — Да. Немного помолчали. Даня вспоминал, как по праздникам отец отпрашивался с работы, они вдвоем весь день возились на кухне, готовили и дурачились, а вечером встречали маму и вместе гуляли, а потом всю ночь сидели на полу, ели приготовленную еду и играли в настольные игры, и засыпали прямо там — среди разбросанных подушек и одеял. Мама тоже что-то вспоминала, глаза ее становились все грустнее, и Даня почувствовал, что эта сильная женщина сейчас расплачется. — Ну и как там у вас с Сергеем? Нина засияла.

***

Чем ближе маячил вечер, тем туже скручивался страх где-то в горле. Хорошо хоть мама, слишком вымотанная после дороги и увлеченная какими-то своими мыслями, не замечала, как с каждой минутой мрачнеет ее сын. «Быть может он не заметит? — трепыхалась в груди слабая надежда. — Он же шатается где-то по полночи, а сейчас еще и шести нет. Не может быть, что он именно сегодня решит вернуться пораньше». «Может, еще как может, — прошептало в ответ отчаянье. — Ты никогда не был особо везучим засранцем». «Говоришь, как Воробей. Вон, свет в окнах не горит». «А когда это Мир включал свет в комнате?» Прошмыгнув вперед мамы в душ, Даня залез под холодную воду и стоял так, промерзая до костей. «Ну как же так повернулось? У нас же все так хорошо было. А теперь Мир выйдет из себя и…». Разозлившись, Даня влепил себе пощечину. «Ты, Ломанский, что вообще несешь? Что еще за "у нас"? Позволь тебе напомнить, этот ублюдок запер тебя и отхаживал по ребрам всякий раз, когда у него заканчивались сигареты. Так что прекрати рассуждать как нелюбимая жена! Парочка поцелуев с парнем не сделала из тебя девчонку». Приняв твердое решение остаться сегодня дома, Даня все-таки выбрался из-под душа. Замерзшие пальцы не слушались, когда он выжимал длинные волосы, обматывал их махровым полотенцем и натягивал тонкую белую футболку на мокрое тело. «Все будет нормально, — он некоторое время разглядывал бледное лицо и посиневшие губы. — Иди, выпей чаю и почитай что-нибудь. Не убьет же он тебя». Не убьет. Не убьет. Тяжелое безумие черешневых глаз. Убьет. Даня пулей выскочил из ванной, на ходу стягивая полотенце, поймал маму на кухне и скорчил самую виноватую мордашку, на которую был только способен. — Мам, я совсем забыл, что ты приезжаешь сегодня. — Уже договорился с друзьями? — Не обижайся, ладно? — Не страшно. Я все равно уже спать собиралась. Придешь домой сегодня? — Не знаю. Может быть, у Воробья останусь. — А я в душ. Пока женщина пила чай, Даня схватился за фен и подставил под струи горячего воздуха замерзшее тело. Но тепло не приходило. Даню уже поддергивало от каждого звука, а под кожей рассыпались колючие морозные звездочки, когда мама наконец-то скрылась в ванной комнате. Даня резво — как был: босиком, с влажным взлохмаченными волосами, в потертых домашних джинсах и все еще мокрой футболке — рванул прочь из квартиры.

***

Первое, что бросилось в глаза — Мир сидел на полу. Посреди комнаты, скрестив ноги, прямо держа спину, — сверлил дверной проем нечитаемым взглядом и таким же — совершенно непроницаемым — уставился на появившегося парня. Единственным источником света остался экран ноутбука, проигрывающего уже привычный блюз (сейчас это был Мадди Уотерс, кажется). Но Даня все равно углядел сбитые в кровь костяшки пальцев. — Зачем вернулся? — с легким удивлением в голосе поинтересовался Мир, не сводя с него темных глаз. — Я не сбегал, — как можно спокойнее сообщил Даня, проклиная себя за бешено колотящееся от страха сердце. — Да неужели? — Мир насмешливо вскинул бровь. — Ну и к кому ты, котик, не сбегал? Отчего-то говорить о маме не хотелось: не хотелось вовлекать ее в эту дикую абсурдную игру. Но лгать Миру сейчас, когда безумие уже плясало по краю его зрачков? — Маму ограбили. Ей нужна была помощь. С ожиданием уставился на демона. — Подойди, — коротко бросил Мир, и так же холодно, когда Даня оказался прямо перед ним, — сядь. Художник послушно опустился на пол и едва заметно вздрогнул, когда Мир поднял руку и схватил пальцами прядь влажных волос. — В душе ей тоже нужна была помощь? — Мне пришлось, — ненавидя себя за то, что оправдывается. — Нельзя, чтобы она догадалась. — Ты дурак? — искренне поинтересовался Мир. — Почему не попросил ее забрать документы из школы? — А что бы ты сделал с Воробьем, если бы я ушел? Райсс злобно сузил глаза, но ответил все так же спокойно: — Уничтожил бы его. Ненавижу, когда мои игрушки начинают прятаться за чужими спинами. И так легко это прозвучало, что Дане показалось, что какой бы вопрос он сейчас не задал, Мир ответит. — Что тебе должен Воробей? Неожиданно тот рассмеялся. — А твой дружок тебе не рассказал? Даня не ответил, а Райсс потянулся и упал спиной на пол. — Ничего криминального, — отозвался он, глядя в потолок. — Несколько лет назад его сестра попала в аварию. Требовалась операция. Дорогая операция. У них таких денег не было, а у меня были. И что-то в его голосе было такое, что заставило спросить, хотя спрашивать не хотелось. — Ты имеешь какое-то отношение к той аварии? Мир довольно ухмыльнулся. — Умный мальчик. — Зачем? — Даня почувствовал, как холодеет внутри от страха и злости. Сестренка могла погибнуть тогда. Из-за какого-то малолетнего ублюдка. — Он меня раздражал, — скучающе ответил тот, — ходил вечно такой веселый. Хотелось поубавить в нем… солнечности. — Ты больной. Ты ведь реально больной. — Так зачем ты вернулся? Заныкался бы в какую-нибудь нору и носа не казал. — И что? — Даня скривился. — Ты бы меня не нашел? — Нашел бы, — ласково произнес Райссс. — Завтра. Знаешь, при травме позвоночника — если повредить костный мозг чуть ниже шейного отдела, — человек больше не может ходить. Я вот знаю, как это организовать. Внутри что-то оборвалось. В искренности слов этого демона Даня не сомневался. — Что тебе нужно от меня? — Хочу сломать тебя. — Сломать, — глухо повторил художник и вдруг взвился. — Да куда уж ломать дальше? К матери без твоего разрешения выйти не могу. Примчался, как верная собачонка! Тошно-то как. — Приведи Воробья. Старая песня. — Нет. — Тогда сестру его. Злость вскипела вновь. — Даже приближаться не смей! — зашипел злобно, действительно, как кот дворовый. Мир снова сел. Внимательно посмотрел на собеседника. — У тебя что, комплекс рыцаря? Хочешь еще за какую-то девку огребать? — Она не девка! — Ты меня разозлил, — ласково прошептал Мир, растягивая губы в садисткой улыбочке. — Я трахну эту девочку. — Не смей. В темных глазах загорелся нехороший огонек. — Тогда я трахну тебя. Сейчас. И в эту самую секунду черешневые глаза полностью поглотила пучина. Страх ударил под дых, и Даня бросился прочь. Его поймали возле дверного проема, приложили головой о косяк и бросили на футон. Даня рухнул лицом в подушку и слабо трепыхнулся, не соображая, что происходит. Словно сквозь стеклянную вату услышал треск своей футболки, — незащищенную тканью кожу обожгло холодом, он так и не согрелся, — и почувствовал, как руки стягивают за спиной. — Прекрати, ублюдок! — Даня попытался лягнуть парня, но тот лишь перехватил его ноги и легко стянул с него джинсы. — Я тебе не девка! — О, поверь, я это заметил, — Мир лег сверху, загубив все попытки сопротивления, и вцепившись в шею поцелуем. — Да ты ледянющий. — Замерз, — жалобно пискнул Даня, чувствуя, как по коже растекается жар чужого тела. — Согрею, — тяжелым шепотом пообещал Мир в самое ухо. — И пахнешь апельсинами. — Гель для душа такой. Да слезь ты с меня, придурок! — все-таки взбрыкнул Даня, получив особо чувствительный укус в плечо. — Ненавижу цитрусовые, — Мир перевернул его на спину, подложив ему под бедра подушку, и отвесил сильный хлесткий удар, когда его снова попытались лягнуть. В голове снова загудело, но Даня все равно чувствовал, как горячие губы выцеловывают внутреннюю сторону бедра, а руки скользят по ребрам, лаская холодную кожу, заставляя ее гореть. Мысли разбегались под мучительно-сладким, ноющим внизу живота. И ему было страшно, до одури страшно и до одури хорошо. Губы прошлись дорожкой грубых поцелуев вверх, обхватили сосок, потянули, горячая рука легла на твердый член Дани, поглаживая через тонкую ткань боксеров. И тут Даня застонал. Тихо. Протяжно. Тут же шалея от своей реакции, трезвея, собирая мысли в кучу. «Какого черта не противно?» — отчаянно билась мысль, удерживая на краю реальности, когда чужие зубы впились в шею, оставляя кровавую метку. Даня представил на месте Мира другого парня, почувствовал рвотный позыв и взвыл. «Мне не нравится этот долбаный демон! Он не может мне нравиться! Чееерт!» — Миир, — сорвалось с пересохших губ, и в эти губы тут же впились злым поцелуем. «Этот ублюдок приучал меня к себе! Сначала отпустил, затем запер. То бил, то целовал, варил кофе, лохматил волосы, проходя мимо. Занял все мысли, заполнил собой каждую минуту, каждый сантиметр». — Стал целым миром, — в отчаянии прошептал Даня, открывая глаза, и встречая внимательный взгляд демона. — Понял, да? — Мир насмешливо усмехнулся, резким движением стянул с него белье и опустился ниже. И мыслей не было. Даня почти задохнулся, когда пальцы до боли вдавились в бедра, а горячий язык коснулся головки. И сомнений не было. Было горячо, стыдно, слишком близко, влажно, были свое возбуждение, чужое желание, вкус кофе, музыка и запах сигарет, и острый поглощающий страх, когда влажный палец надавил на колечко мышц и осторожно вошел. Даня протестующе вскрикнул и попытался отползти, но ему не дали. Черешневые глаза вдруг оказались совсем рядом, рука легла на горло, сдавливая, а палец продолжал уверенно двигаться внутри, растягивая. — Не нужно дергаться, — ласково произнес Мир. — Я все равно тебя возьму. А если будешь мне мешать, тебе будет очень больно. Даня сдавленно всхлипнул, когда Мир вдавил второй палец и попытался расслабиться. Да, было больно, но не так, как можно было ожидать. «Заботливый ублюдок». — Умный мальчик, — Райсс ухмыльнулся и коснулся губами его лба. — Мне это всегда в тебе нравилось. — Я умоляю тебя, — прошептал Даня, чувствуя, как по щекам текут слезы. Наверное, это было ошибкой. Потому что демона тряхануло, глаза его сверкнули и стали совсем черными, и парень вцепился в дрожащие губы властным поцелуем. — Повтори, — все шептал он между поцелуями, — повтори. — Пожалуйста, Мир… не надо. Даня понимал уже, что его мольбы имеют обратный эффект — с каждой секундой Райсс возбуждался все сильнее, движения его становились все более порывистыми, он собирал губами соленые слезы, вслушиваясь в Данин голос. — Мааленький, — ласково протянул он, губами касаясь губ, — поплачь для меня еще. И тот до одури шептал его имя и продолжал просить. «Мир, пожалуйста… Я прошу тебя… Мирослав… Слава… Не надо». Когда Райсс отстранился, Даня вдруг понял, что выпутался. Рванул руки вперед, но те совсем онемели и лишь безвольно упали вдоль тела. — Как же ты бесишь, — прошипел Мир, убирая пальцы. — Никогда за себя не просил. За Воробья своего на что угодно пойдешь, — Даня почувствовал, как Райсс проникает в него: медленно и пульсирующе-горячо, — а за себя даже не попросишь. — Сейчас прошу, — всхлипнул Даня, хватая демона за рубашку, — сейчас умоляю. — И я просто дурею от этого, — выдохнул Мир и начал двигаться. Толчок. Боль. Толчок. Спазм. Какая-то неправильная, тянущая, сладкая боль. «Мазохист несчастный». Толчок. Боль. Стон. Мир продолжал двигаться медленно, лаская его член одной рукой, а другой оставляя синяки на бедре, слишком сильно сжимая. Мир не улыбался больше. Губы его были плотно сжаты, а глаза горели, прожигая Даню насквозь. Глубокий голодный завораживающий взгляд. Вишневое безумие. Даня поднял руку, стараясь закрыть эти пугающие, наполненные бездной, не позволяющие представить, что Мир всего лишь человек. Что угодно, лишь бы не видеть. Оказалось не что угодно. Глаза обожгла черная надпись на запястье. Reiβ Он не видел эту татуировку с тех пор, как та полностью зажила. Не смотрел на нее в душе, всегда скрывал фенечками в остальное время. А сегодня забыл. Reiβ Сердце застучало сильнее, а желание накатило жаркой волной. Возбужденная плоть этого демона сейчас в нем, глаза его прожигают до костей, а имя навсегда выбито на коже и под кожей. — Мирослав… — простонал Даня, подаваясь навстречу. — Райсс… — Даааня, — протянул Мир как-то почти нежно, и Даня вздрогнул, уронив руку на живот. Какого черта так скрутило внутри? Это всего лишь имя. Его же все так называют. — К черту твои глаза! — Придется потерпеть. Хочу тебя видеть. — Ненавижу тебя. — О да, то что нужно. И Мир словно сорвался. Движения его стали резче, он остервенело вбивал податливое тело в футон, продолжая прожигать взглядом. Даня заметался по подушке, не в силах сдержать пошлых стонов, и через несколько минут излился в чужую ладонь. Зарычав, Мир кончил следом. — Даня, — он рухнул рядом, зарываясь носом в мягкие волосы, осторожно целуя истерзанную шею, — Даня. — Не смей… по имени, — еле слышно прошептал он, порывисто прижался, ткнулся носом между ключиц, судорожно цепляясь за рубашку. Его бережно обняли, прижали крепче и что-то сказали про душ и сигареты, но Даня уже не слышал.

***

Просыпаться не хотелось. Но прятаться под одеялом, утыкаясь лицом в подушку, которая насквозь пропахла чужим телом, и ждать чего-то было невыносимо. Поясница болела, она вспыхнула огнем, когда Даня попытался встать, но после нещадных побоев того же Мира эта мелочь не стоила внимания. Внимания не стоил и тот факт, что его помыли, пока он был в отключке. — Заботливый ублюдок. Внимания стоила совершенная пустота там, где еще недавно горели какие-то чувства. Даня прислушался — ни-че-го. Словно душу парализовало или ее вырезали за ненадобностью. — Что ж, — посмаковав это состояние сообщил Даня все той же подушке. — Так даже лучше. В комнате больше никого не было. Хотя он всегда просыпался позже Мира, который, как правило, варил в это время кофе. Всегда на двоих. Даня уже выцепил глазами свои вещи, которые неровной кучей валялись на полу рядом с футоном, когда в комнату вошел Мир. С кружкой в руках. С одной кружкой. В пустоте что-то шевельнулось, но тут же затихло. — Проснулся, — совершенно безэмоционально произнес Райсс, скользя равнодушным взглядом. — Замечательно. Теперь убирайся. Даня изящно выгнул бровь, все-таки надеясь на объяснения. — Ты мне больше не интересен, — холодно бросил Мир и уселся на свой долбаный подоконник. Даня снова прислушался. Ни-че-го. Он медленно откинул одеяло, потянулся, нисколько не стесняясь, также не спеша оделся. И, послав парню воздушный поцелуй, вышел из комнаты. Идти было больно. Хотя и не очень больно.

***

Боль пришла вместе с оленьими глазами. — Милый, — в голосе Нины явно прозвучало удивление, — ты чего еще не встал? Сегодня же первый день в школе. Даня не виделся с ней вчера. Как пришел утром, забрался под одеяло, не выползая из своей эмоциональной комы, потом уснул. А сегодня этот голос. — Милый, — Нина стащила с сына одеяло, и увидела, как тот непроизвольно сжался в комок, обняв ноги руками. То ли от холода защищался, то ли от всего мира. — Что-то случилось? Даня постарался улыбнуться и вдруг встретил встревоженный взгляд огромных всегда немного грустных глаз. Пустота разрывалась медленно, в расползающиеся швы густой кровью сочилось что-то черное, еще не совсем осязаемое, но уже удушающее. Он меня изнасиловал. Этот ублюдок меня изнасиловал. Этот ублюдок выкинул меня, как дешевую шлюху. Спасибо, хоть денег не сунул. Мерзко стало настолько, что захотелось взвыть, забиться в самый дальний угол и скулить, как побитая собака. Руки. Горячие руки, такие жестокие, такие нежные. Обжигающее дыхание. Вишневое безумие. «Я просто дурею…». «Больше не интересен». Мамина рука нежно запуталась в волосах, отчего Даня вздрогнул. — Ма. Он плакал. Он черт возьми плакал, упав в колени этой хрупкой женщине. Он снова доставлял ей одни неприятности. — Все хорошо, ма. — Да, — она снова погладила его по голове, по волосам, в которые этой ночью так отчаянно цеплялась чужая рука. Сводящие с ума воспоминания. — Хочу постричься, — глухо сказал. — Ты же так любишь свои волосы. — Больше не люблю. — А с кожей ты что сделаешь? — вдруг спросила Нина, поднимая сына с колен и заглядывая в его лицо. — Кожу ведь не сдерешь. С ней ты что будешь делать? Даня не знал, что ответить. Не знал, что означает этот пронзительный слишком острый для нее взгляд. — Пойдем на кухню, — она старалась говорить мягко, но в голосе ее все равно сквозило напряжение. Сердце Дани невольно сжалось, и глухо застучало о ребра. Что если они достигли своей грани? Вдруг именно этого мама не сможет принять? Да и как вообще такое может принять? Как мерзко. И, действительно, хотелось содрать с себя кожу, чтобы больно и чтобы вместе с чужими прикосновениями, которые все еще полыхали адским огнем, сжигая, чтобы с этой разъедающей тело и душу грязью. Даня нехотя встал и поплелся на кухню. Спиной чувствовал, как оленьи глаза сужаются, наблюдая за его походкой. От мысли, что мама, его мама! — хрупкая, нежная, сильная, — знает, стало унизительно так, что все-таки не выдержал — взвыл раненым животным и упал на колени, затихая. Он сам виноват. Сам довел до этого, сам позволил. И грязь эта — только его грязь. Мягкие руки притянули к хрупкому телу. Даня дернулся, попытавшись выскользнуть из объятий, но его прижали лишь крепче. — Не надо, — умоляюще зашептал он, чувствуя как по щекам снова текут слезы, — не пачкайся. — Глупый, — нежно отозвалась мама, снова запуская руку в его волосы. Также как делала это в детстве, успокаивая, стирая своими прикосновениями чужие, — ты ведь такой умный у меня, а такой глупый. Ты замечательный, Дань. Ты чудесный. И нет твоей вины в чужой воле. Даня всхлипнул и теснее прижался к матери. — Я не думал, не верил, что он… — голос сорвался. — Любишь его? — ее голос дрожал. — Нет, — искренне отозвался он, чувствуя, как внутри скручивает острым. — Не люблю. Это… другое что-то. Он не хотел говорить об этом. Он и думать не хотел, отчего так больно, словно этот ублюдок и правда начал что-то значить. И мама не спрашивала. Сидела с ним на полу, гладила по волосам и успокаивающе мурлыкала под нос свои любимые песни. Когда он перестал дрожать, все-таки позвала. — Тебе нужно поесть. — Я не хочу есть. — Я знаю. Но все равно надо. — Ма, все нормально. Я не кисейная барышня, я справлюсь. — Конечно. Она вытянула из кармана джинс пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и нервно закурила. — Это я виновата, — глухо сказала она и отползла к стене. — Что за глупости? — Даня поморщился от боли, переползая следом. — Нужно было сразу забрать тебя из школы. Нужно было хоть что-нибудь сделать, а я пустила все на самотек. Какая я после этого мать? — Самая демократичная, я полагаю. Нина нервно усмехнулась. — Просто мать года. Оставила тебя с твоими проблемами. А тебе же всего семнадцать. — Полагаю, у тебя в моем возрасте уже был ребенок. — Да, — женщина протянула Дане пачку сигарет. — Знаешь, у меня были очень строгие родители. Отец военный, мама жена военного. Они контролировали каждый мой шаг. А я с детства задыхалась рядом с ними. Мне хотелось свободы, самостоятельности. Бунтовала, сбегала из дома. И однажды очень сильно поплатилась за это. Нина замолчала и невидящим взглядом уставилась в пустоту. Сейчас перед ее глазами разворачивались картины из прошлого. — Он был сильно старше меня. Красивый, умный, из богатой семьи. За ним девки косяками ходили, а он выделял меня. Это льстило мне. И безумно бесило родителей. Возможно, я общалась с ним назло им. А, возможно, мне нравилось играть с огнем. Он был не совсем обычным, слегка повернутым. Что-то было в нем по-настоящему опасное, я понимала, что хожу по краю. Но почему-то казалось, что он не сделает мне ничего. Но в конце концов я заигралась. И он сорвался. Даня вздрогнул. Медленно отстранился, неверяще разглядывая ее лицо — совершенно бледное, застывшее, с пронзительными глазами. — Сколько тебе было? — Четырнадцать, — она снова неравно затянулась. — А потом я встретила твоего отца. Я пыталась спрятаться в нем от всей этой грязи, и появился ты. И ты меня спас. Наверное, я боялась, что ты повторишь мои ошибки. Что взбунтуешься, если я буду вмешиваться в твою жизнь слишком активно. Но все равно не уберегла. По щеке ее катились крупные слезы. — Ма. — Просто посидим, ладно? Даня кивнул. Потом порывисто сгреб ее в охапку и прижал. — Я тебя люблю, ма. — Я люблю тебя, милый.