Птичья вишня

Отпусти. Отпусти мою душу, ей плохо с тобой. Мне спасенье теперь только снится. Любовь твоя пахнет полынью. Лора Московская

Сегодня снова все изменилось. Мы снова курим на кухне. Прости меня, мам. Сегодня я брошу курить. Спасибо тебе, мам. За то, что сейчас ты со мной. За то, что вместе со мной ловишь губами этот сигаретный дым. За то, что сегодня мы стали еще ближе. Я не люблю его, мам. Мне просто больно. Я просто слишком хорошо помню желание в его глазах. Я просто все еще слышу его холодное: «Убирайся, больше не интересен». Я забуду его, мам. И то, что он сделал. Я не люблю его. А пока просто покурим, мам. Я так прощаюсь. — Давай уедем? Даня перевел взгляд от ночных огней на тонкое застывшее лицо матери. — Зачем? Женщина нервно усмехнулась. — Мои родители сделали это. Собрали вещи и увезли в другой город, где я не могла «совершенно случайно» встретиться с этим ублюдком. — И это помогло? — Я не знаю. Даня затянулся и снова посмотрел в окно. Хотел бы он этого? Хотел бы начать все заново? Никогда больше не видеть этих черешневых глаз, никогда не искать взглядом знакомый силуэт, больше не теряться в этом черном водовороте безумия? Хотел бы? И разве бросит искать? В чужой толпе, в чужих коридорах перестанет искать взглядом только от того, что сбежал? Хотел бы навсегда потерять тех, что приобрел? Сестренку, Макс, Воробья. Себя. — Я не хочу убегать, мам, — Даня вдруг с очевидной ясностью понял, что говорит правду. — Даже не так… Я хочу остаться. — Хочешь доказать, что сильный? — Нет. Просто хочу быть с теми, кого люблю. Он так и не уснул в ту ночь. Уложил маму, клятвенно заверив, что не собирается вскрывать себе вены или «чем там еще балуются подростки», а потом так и смотрел в окно, убивая последнюю пачку сигарет. В доме напротив не горело ни одно окно. Лишь желтые фонари разгоняли темноту ночи, напоминая, что в мире есть свет и свет этот будет гореть несмотря на то, что сам Даня тонул. Он не захлебывался, лихорадочно хватая ртом воздух, он просто медленно опускался на дно, сложив руки и не думая о спасении. И что-то умирало внутри. — Какой ты упрямый придурок, Ломанский. Я же вижу — ты все-таки сломался.

***

— Милый, ты уверен, что мне не нужно остаться? — мама лихорадочно подкрашивала ресницы перед зеркалом. — Я могу отпроситься, сходим куда-нибудь, развеемся. — Вот только не нужно придумывать повод, чтобы отлынивать от работы, — Даня усмехнулся, продолжая разливать кофе по кружкам. — Я взрослый мальчик. И у меня нет никакой там психологической травмы, чтобы ты не напридумывала. — Я просто переживаю за тебя. — Тогда лучше вообще не поднимать эту тему. — Ты прав, наверное, — Нина бросила тушь на тумбу и вышла на кухню. — Но я рада, что ты не замкнулся в себе и ничего в этом роде. — Ладно, — Даня сунул кружку в женские руки. — Я вызвоню Воробья, если тебе так будет спокойнее. — Это будет просто чудесно, — женщина поцеловала сына в лоб. — А ты случайно не в курсе, где моя блузка с таким неприличным вырезом? — На гладильной доске, — отозвался парень, поймал немного растерянный мамин взгляд и сам пошел за вещью. Погладит, пожалуй, тоже сам.

***

— Я даже боюсь представить, что же такого могло произойти, что ты пригласил кого-то в свой дом. — Сказал тот, кто отдал ключи от моей квартиры чужому человеку, — Даня слегка отодвинулся, пуская друга внутрь. — Брось, это же Макс. Подозреваю, что у нее есть ключи от жилища всех, кто ей хоть как-то интересен. Даня внимательно смотрел, как Воробей пристраивает пальто на вешалку и вдруг осознал, что, наверное, впервые за долгое время по-настоящему смотрит на друга. А тому определенно пошло на пользу то, что Райсс и его свора перестали уделять ему внимание. Парень больше не напоминал задерганного забитого паренька, каким он был 1 сентября — выпрямился, отъелся (на самом деле все еще оставался тонким, но уже не тощим), движения его из дерганых стали более плавными, спокойными — но что-то от вихрастого городского воробья все же осталось. — Эй, да ты вырос! — громко возмутился Даня, когда сообразил, что мелкий почти догнал его в росте. — А ты как всегда внимателен к другим, — Леша усмехнулся и смерил друга неодобрительным взглядом. — Никто не может вырасти так за несколько месяцев! — По-моему, ты как-то неправильно меня воспринимал, — он вдруг оказался совсем близко. — Я никогда не был особо и ниже. Просто выгляжу мелким. — Хм, наверное я не особо всматривался, — Даня потрепал его по вихрам и развернулся по направлению к кухне. — Ты же всего лишь Воробей. — И все-таки какой же ты засранец! — привычно бросил тот и двинулся следом. — А то! Ты голодный? — Не, Ленка накормила. Кстати, — Леша полез в сумку. — Она и тебе передала, во, — он протянул другу контейнер с оладьями, — твои любимые. — Отлично. Но кофе я тебе сделаю. — Лучше чаю. Пока Даня возился с чайником, Воробей продолжал болтать, разгоняя тишину и наполняя дом жизнью — рассказывал, что сестренке предложили хорошую работу в частной клинике, что тетка внезапно воспылала любовью и желает навестить любимых племянников, а младшего и вовсе забрать к себе и надо бы как-нибудь отбрехаться от этого «счастья», ибо любовь тетки затухает также внезапно, как и загорается. А Даня слушал и понимал, что сделал все правильно, что терять этого мелкого (несмотря ни на что мелкого!) и вредного Воробья совершенно не хочется. Вот только вихрастому больше не нужна его защита. Из кухни они перебрались в гостиную. Забрались с ногами на диван, притянув к себе тарелку с едой. — Глянем чего-нить? Воробей молчал, лишь смотрел каким-то слишком пронзительным взглядом на его шею. — Дань, вот скажи — мы с тобой друзья? Даня насторожился. — С чего это вдруг такие вопросы? — Просто я совершенно не понимаю, что там у тебя в голове творится, — пояснил тот, ставя кружку на пол. — Я вот думаю, что ты мой друг. Что ты очень важен и очень дорог мне, хоть и знакомы мы всего ничего и ты жуткий засранец. Но кто я для тебя? Ребенок, которого нужно защищать от плохих парней? Возможность реализовать свой комплекс героя или еще что? Точно. И когда они говорили в последний раз? Они вообще говорили о чем-нибудь по-настоящему важном? Или Даня просто принимал помощь, никогда ничего не объясняя. Не доверял? Или просто не хотел взваливать свои проблемы на кого-то другого? — Ты мой друг, Леш. — Тогда прекращай мне этот театр одного актера. Вот только о чем говорить, когда сам ни в чем не уверен? О том, что совсем поехал и думает о чертовом демоне каждую долбаную минуту? О том, что этот самый демон виновен в том, что сестренка едва не погибла? О том, как боится, что услышав все это, Воробей просто встанет и уйдет? Потому что так бы сделал любой нормальный человек. … О том, что безумно хочет, чтобы услышав все это, Воробей остался. — Можно я тебя поцелую? Леша даже не удивился, лишь устало потер переносицу и вздохнул. — Ну почему меня угораздило связаться именно с тобой? А потом вдруг стремительно наклонился ближе и накрыл губами его губы. Целовать парня было даже приятно. Губы его были сухие, твердые и осторожные, они не требовали, просто касались — легко, почти невесомо, и пробуждали что-то теплое в груди. А потом Леша вдруг прижался губами сильнее, толкаясь языком внутрь, и Даню передернуло — нет, это уже слишком. Воробей тут же отстранился и потянулся рукой за кружкой. — Ну что, друг мой? Ты проверил, что хотел? Проверил. Вот только легче или понятнее не стало. Нет, теперь точно ясно, что возбуждает его только Райсс. Но чувствовать чужие губы было приятно, потому что он гей или потому что Воробей не чужой ему? А чувствовать чужой язык противно, потому что это Воробей или потому что не Мир? — Мы с Райссом переспали, — словно в омут с головой. — То есть я могу теперь назвать тебя «гребаным педиком»? Даня удивленно уставился на друга — привычного, вредного, взъерошенного Воробья, который вечно подкалывал, но никогда, ни разу не отвернулся, и вдруг рассмеялся, чувствуя, как внутри рассасывается что-то тугое и холодное. Конечно, впереди предстоял не самый приятный разговор, но какие это пустяки по сравнению с тем, что вихрастый вот он — сидит и сделает все, чтобы понять. — Если ты думаешь, что очаруешь меня своей улыбкой и я не стану лезть тебе в душу, то ты сильно ошибаешься, — Воробей сурово посмотрел на друга, пряча в оленьих глазах улыбку. — Я по девочкам, в отличие от некоторых. — Засранец! — Вообще-то это моя реплика, — Воробей откинулся на диване. — Судя по синякам на шее и запястьях, не очень-то ты желал участвовать в процессе. Вспоминать не хотелось. — Да, но… — Тебе понравилось. Даня вскинул на друга возмущенные глаза. Тот остался невозмутимым. — Что теперь? — Ничего, — как можно равнодушнее, не допуская в голосе того отчаянья, что поселилось в груди, сказал Даня. — Он сказал, что я ему больше не интересен и вышвырнул вон. — Ясно, то-то Дима сегодня не облизывался в мою сторону, — протянул Воробей и, встретив непонимающий взгляд, пояснил:  — Блондинка твоя. Гоняли-то меня на радость хозяину, так что теперь вряд ли будут трогать. Да и тебя тоже. — Угу. Воробей проникновенно посмотрел на друга. — Он тебе нравится? — Нет, конечно, нет, — Даня лихорадочно замотал головой. — Как этот ублюдок вообще может нравиться? — Но? — настойчиво спросил Воробей. — Но я думаю о нем постоянно.

***

Нина все-таки выбила себе отпуск за свой счет на неделю. Теперь они целыми днями валялись на диване, смотрели старые комедии и мультфильмы, бросались друг в друга поп-корном и вообще всячески наслаждались жизнью. Даня улыбался. Он заразительно смеялся над очередной шуткой, взахлеб читал книги, с аппетитом уплетал китайскую лапшу. И Нина верила, что сын продолжает жить дальше. Даня больше не мог рисовать. Он смотрел на белый лист бумаги и видел перед собой белый лист бумаги. Даже не знакомые до боли резкие черты лица. Даже не глаза цвета мокрой черешни. Только долбаный белый лист бумаги. И это было горько. Наверное, даже тяжелее, чем звучащий во снах голос: «Больше не интересен». Этот чертов голос преследовал каждую ночь, и каждую ночь снились полыхающие безумием глаза и что-то темное, покрывающее кожу морозным холодом и забирающееся в самую душу. Даня больше не мог спать. Он торчал ночами на подоконнике, разглядывая темноту и огни, литрами вливал в себя чай и кофе, но не мог согреться. И не мог позволить себе заснуть, не мог выносить больше это мрачное нечто, утягивающее на глубину, сдавливающее горло — он толком и вспомнить не мог, что ему снилось, просыпаясь посреди ночи в холодном поту. Но Даня все равно улыбался. Макс явилась через неделю. Открыла дверь своим ключом, перекинулась парой вежливых фраз с Ниной, пока делала завтрак, потом пинками согнала Даню с кровати и все теми же пинками погнала в душ.  — Нина, я понимаю Данька филонит, но вы! У вас же работа, новые отношения, вам нельзя запираться в квартире на целую неделю! — отчитывала Макс женщину, подкладывая той в тарелку блинчиков. Мама с удовольствием уплетала завтрак за обе щеки и с энтузиазмом кивала в ответ. — Даня! — Макс обернулась в сторону вошедшего. — Ешь, и мы идем в школу. Даня безропотно позволил себя утащить. Машка весело щебетала, вытаскивая из Дани слова и предложения, Машка казалась совсем легкой и беззаботной, но она крепко держала друга за запястье и осторожно поглаживала кожу большим пальцем. Даня видел, что она не знает, что случилось, и был благодарен ей за это незнание. И за то, что она не спрашивает. Первым уроком была история. Смежная, как обычно. Подходя к кабинету, Даня попытался найти в себе хоть горсть страха. Не нашел. Только тоска. Глухая, всего в три слова: «Больше не интересен». А потом и эти слова смыло волной. Посреди аудитории стояла солнечная девочка и о чем-то жарко спорила с Воробьем. Ее короткие выкрашенные в ярко-желтый цвет волосы были взлохмачены, глаза, со вставленными в них желтыми линзами, сияли, а по руке вилась ярко-оранжевая татуировка. Она размахивала руками, что-то горячо доказывая, и так и светилась светом и энергией. — Ну нет, Даня, — простонала Макс, увидев как друг завис от этой картины. — Это недоразумение и так влюбило в себя половину школы. Я ревную. Даня тихо рассмеялся и обнял подругу: — Не ревнуй, ты лучше всех! Он обернулся к спорящей парочке, сложил ладони рупором и прокричал: — Слава, любовь моя, ты доведешь моего друга до нервного срыва. В классе стало тихо. О неспособности Дани запоминать имена по школе уже ходили анекдоты. А тут такое. Но Дане было все равно. Он видел как растягиваются в счастливой улыбке пухлые губы, и от этой улыбки хорошенькое личико становится еще красивее. И он не слышал оглушающей тишины, и не видел темный прожигающий взгляд. Солнечная девочка вдруг оказалась рядом и повисла на шее. — Привет, Даня, любовь моя! — она с чувством чмокнула парня в щеку. — С каких пор у тебя появились друзья? — С каких пор родители разрешают тебе ходить в таком виде в школу? — вопросом на вопрос отозвался Даня, продолжая обнимать девушку и вдыхать почти забытый запах хвои. Они со Славкой познакомились давно. Тогда еще мама искренне пыталась социализировать сына, поэтому отправила того в детский лагерь. Данька тогда был мелкий, неразговорчивый и нелюдимый. Люди ему не нравились, рисовать в лагере не давали, полагая, что детям его возраста нужно прыгать, бегать и купаться в речке. Данька считал иначе и дружить с глупыми детьми отказывался. А потом появилась «солнечная девочка». Вбежала однажды в спальню к мальчикам, уселась Дане на кровать и протянула альбом со своими рисунками и сообщила: — Мне нравится рисовать все солнечное! С тех пор они везде ходили вместе. Дети вокруг кричали: «Тили-тили тесто, жених и невеста», а в конце лета мальчик из старшей группы их даже «поженил». И, конечно, на правах «жены» Слава заставила Даню выучить свое имя. Иначе смертельно обижалась, хотя прозвище «солнечная девочка», прилипшее к ней с его подачи, очень ей нравилось. А потом Славу внезапно забрали родители. На этом и закончилась их короткая «семейная жизнь», даже адресами обменяться не успели. Больше Даня в лагеря не ездил. — Мои предки просто мировые чуваки, татуировку подарили на шестнадцатилетие, — она разжала объятья и показала вязь оранжевых огненных цветов. — Отец сам бил. — Шикарно, — оценила Макс и махнула рукой Воробью. Тот сразу оказался рядом и вломил другу знатную такую затрещину. — Понял за что? — спросил он, прищурившись. — Понял, — Даня потер ушибленное место и скорчил рожицу. Хотя, конечно, сам виноват — сначала вывалил шокирующую информацию, а потом пропал с концами. — Ну и тяжелая у тебя рука, дружище. — Тебе еще Ленка отвесит, когда явишься, — пообещал мелкий и обратился к Славе. — Он знает твое имя. — Еще бы, мы же с ним… — девушка осеклась, посмотрела на Макс и перевела вопросительный взгляд на Даню. — Я ей когда предложение делал, она сказала, что не собирается выходить замуж за того, кто даже имени ее запомнить не может. — Как интересно, — задумчиво протянула Макс, глядя куда-то перед собой. Даня проследил за взглядом подруги — Мир сидел на подоконнике и читал. «Плевать, — Даня глубоко вздохнул и вернулся к друзьям. — Это пройденный этап».

***

Когда Макс сказала, что в Славку влюблено полшколы, она почти не преувеличила. Уж то, что она за эту неделю успела перезнакомиться со всеми, было совершенно точной правдой. Даже Виталик с Пашей относились с ней дружелюбно. А Воробей так вообще смотрел на девушку влюбленными глазами. Даня и не замечал никогда, как сильно мелкий любит поспорить. Эти двое просто хватались за любую тему, разделяли мнения и начинали свои мини дебаты. На уроке литературы вообще умудрились подключить к своему спору учительницу и половину класса. Даня улыбался и ему было почти хорошо. Последней парой шли «Искусства», опять смежные. Прикинув, что на этой теме «спорящая парочка» попробует втянуть в свою игру и его, Даня незаметно перетек к Макс и уронил голову на парту. Девушка тут же запустила свою руку в длинные волосы, и Даня разве что не замурчал от удовольствия. — Тебе не нравится Слава? — тихо спросил он. — Очень заметно? — она как-то виновато улыбнулась. — Нет, совсем нет. Ты всегда мила со всеми, и с ней тоже. Но едва заметно хмуришь брови. — Наблюдательный засранец, — Макс усмехнулась. — Во-первых, не очень люблю таких… солнечных. Даня чуть не вздрогнул, вспомнил слова другого человека: «Хотелось поубавить в нем… солнечности». — Наверное, я им не доверяю. Привыкла ко всяким Райссам. А вот вокруг тебя все такие: Слава, мама твоя, даже Лешка с тобой снова посветлел. Они тихонько помолчали. Даня наслаждался прикосновениями (стирал ими другие), Макс что-то записывала в тетрадь. — А во-вторых? — все-таки напомнил ей Даня. — Райсс. — Я ему больше не интересен, — сообщил Даня, даже не удивляясь, насколько ровно прозвучал его голос. — С чего ты взял? — Он сам мне сказал. У меня нет ни единого повода сомневаться в его словах. — Он прожигал взглядом вас двоих. Сердце предательски екнуло. — Наверное, это из-за того, что я кричал ее имя на весь класс, — как можно спокойнее бросил Даня, и похолодел (а еще он выстанывал это имя той ночью). — Буду называть его Райссом, и он вообще забудет о моем существовании. Судя по многозначному хмыканью подруги, она в этом сильно сомневалась. Даня лежал и молил всех богов, чтобы она не спросила. Он не хотел отвечать. Но Макс продолжала молчать. Она не жалела, как та же мама, и даже не понимала, потому что ничего не знала наверняка. Она просто молча присоединялась и этим становилась еще ближе. — Я тебя люблю, — повинуясь приливу нежности, вдруг сообщил Даня. Рука в волосах замерла. А потом девушка наклонилась и ткнулась губами ему в макушку. — Я тоже люблю тебя, милый. И впервые за эти чертовы дни внутри стало по-настоящему тепло. Внезапно рядом рухнула Птичка. — Нет, ну вы посмотрите на них, в любви они друг другу признаются, — класс дружно повернулся в их сторону. — У вас тут что, отношения? — Между прочим, это был интимный момент, — Маша продолжила перебирать пальцами Данины волосы, и тот невольно улыбнулся. — Может, я тоже хочу интимный момент с Дэном, — Птичка притворно надула губы. — Лаадно, — великодушно протянул Даня, — можешь тоже меня погладить.

***

И поскакали дни. Дни, в которых все наладилось: его никто больше не бил, не запугивал, в коридорах его вылавливали только картежники. Воробей продолжал таскать его по своим важным делам, Птичка утаскивала в кино: «У меня знакомый работает в кинотеатре, пропустит бесплатно», сестренка закармливала домашней едой. А еще рядом всегда была Слава. Она словно светилась изнутри, щедро раздаривая этот солнечный свет и согревая. С ней было легко, ей не нужно было доказывать, что все в порядке, она не следила прищуренным глазом, выискивая изменения в его поведении: она не знала, что в нем что-то изменилось, не видела, насколько темнее, насколько безразличнее он стал. Он нравился ей, и она не стеснялась это показать. А Дане нравилось быть кому-то нужным. Райсс стал редко появляться в школе. Однажды Даня поймал себя на том, что ищет этого демона глазами. И, черт возьми, хочет его увидеть. Даже не так. Хочет видеть, что тот смотрит на него. Он ненавидел себя за эти чертовы мысли, за то, что предательское сердце болезненно сжималось, когда Мир скользил мимо равнодушным взглядом, за то, что холод не хотел уходить, и по ночам все еще приходилось вливать в себя горячий чай, чтобы хоть немного согреться. — Итак, — Слава резво запрыгнула на их парту, подминая под себя Воробьеву тетрадь и вызывая недовольное шипение, — мои предки пытаются спровадить меня куда-нибудь на выходные. Может, устроим что-нибудь веселое? — Еще одна неугомонная, — Даня обреченно упал головой на учебник. Макс наконец-то успокоилась и перестала вытаскивать его из дома на всякие опасные для жизни мероприятия, и он с удовольствием предвкушал домашний кинотеатр на все выходные. — Ты как старый дед, — Слава перевела взгляд на его соседа. — Лешик, ну ты-то за? О да, Воробей был готов поддержать любую безумную идею, если она звучала из Славкиных уст, поэтому на помощь друга в этом вопросе рассчитывать не приходилось. — Какие предложения? — Я предлагаю съездить в Питер, — радостно сообщила девушка. — Походим по музеям, померзнем знатно, там в это время года погода просто отвратная. Как самые бедные, переночуем в хосте каком-нибудь. Будет круто. — Отдых не для мажоров, — с сомнением в голосе произнес Воробей. — А кто здесь мажор? Все мы на метро передвигаемся. — Мы нет, но за Данькой наверняка Танька потянется. А где Танька, там и полшколы. И друг был определенно прав. Как Птичка узнала о предстоящей поездке, было не ясно, но на следующий день Слава уже обзванивала экскурсии на большие группы. — Ни разу в жизни не передвигался на электричке, — сообщил Рыжий, записывая свое имя в Славкин блокнот. — У моего брата ночной клуб в Питере, на ночь можем запилиться. — Так, стоп, — Даня решительно встал. — Кто едет с нами? Взметнулись вверх руки. — Значит так, никаких ночных клубов, пятизвездочных отелей и шопинга! Будем ходить по музеям, жаться друг к другу от холода, фотографироваться у достопримечательностей и пить дрянной кофе в бумажных стаканчиках. Если кто-то не готов на такие жертвы, сидите дома. Класс загудел. — Ух ты, — Птичка тут же оказалась рядом и повисла на шее. — Какой ты решительный, Дэн. — Я, кстати, знаю очень приличный дешевый хостел рядом с метро. Даня удивленно посмотрел на Угловатого. — А что? — невозмутимо пожал плечами тот. — У меня был буйный подростковый период.

***

Он никогда не любил большие компании. Но сейчас суета вокруг скрадывала ощущение собственной ненужности, к тому же, слишком много народу и не набралось. Из девчонок на суровые условия решились только Птичка и сама Слава, Макс интереса к поездке даже не проявляла по каким-то своим причинам, но, как ни странно, поехали Паша и Виталик, все чаще ошивающиеся возле солнечной девочки. Также рядом пыхтел взъерошенный Воробей, громко переговаривались между собой картежники и вились вокруг Птички несколько ее поклонников. — Таак, — Слава жестом заставила разношерстную компанию сгруппироваться. — Все улыбаемся в камеру, типа мы такие дружные и счастливые. Было решено фотографировать вообще все, что происходит, а потом уже решать, что сохранять в «семейный архив». В поезде шумно играли в «Alias», переиначив правила на свой лад, ели бутерброды и рассказывали смешные школьные истории. Впрочем, не только смешные. — А Райсс-то поутих, заметили? — Рыжий с удовольствием уминал шаурму, купленную на вокзале. Даня только сильнее сжал кружку. Давно пора уже привыкнуть к чертову имени. — Да он и в прошлом году не очень-то буйствовал, — задумчиво отозвался Угловатый, стягивая один наушник. — Хотя это же он довел Ирочку Сланцеву до попытки самоубийства? — Всего лишь слухи, — раздраженно отозвался полноватый парень с мышиными волосами, который в карты проигрывал часто и без малейшего сожаления, звали его Феодосий, и даже Даня смог запомнить с первого раза. — А когда он палился-то? — Угловатый хмыкнул. — Ну, когда Тигрову методично все пальцы переломал, то особо и не скрывал. — Тоже верно. Да и стиль как-то не его, — с готовностью подхватил Рыжий. — Он либо свору спускает, либо лично душу выколачивает. А по тонким издевкам это скорее Макс специализируется. Катьку Лопухину точно она из школы выкурила. — Катька на тяжелую наркоту подсела. — А с чьей подачи? — Да уж, хорошо, что эти двое в открытую не воюют, было бы неприятно, — Угловатый снова натянул наушники, — Только я предлагаю эту тему закрыть. Забыли, что Виталик с Пашей здесь. Компания тут же перевела взгляд на парней, которые спокойно наблюдали за происходящим. — Макс просила вас не трогать, — невозмутимо сообщил Паша, при этом демонстративно похрустывая пальцами. — Не хочет Дане поездку портить, — с улыбкой добавил Виталик и потянулся за печеньем.

***

И черт возьми, это действительно было холодно. Даня кутался в шарф и проклинал тот день, когда посчитал себя слишком взрослым, чтобы носить шапку. И, пожалуй, полдня в Эрмитаже они провели не от большой любви к искусству. Но было весело. После они бродили по промозглым улицам северной столицы, дурачились и мерзли, ежечасно забредая в маленькие кафешки, купили шапки и варежки у торгующей возле метро бабушки и все выглядели крайне нелепо, не забывая увековечить эту нелепость в цифре. — Нужно срочно сделать еще что-нибудь безумное, — решительно заявила Слава и огляделась, — О! — Даня проследил за взглядом подруги и чуть не застонал, увидев тату-салон. — А сделаю-ка я пирсинг! По-моему достаточно дико. Даня? И Даня отчетливо понял, что вполне готов для маленького безумства. — Что ж, а мы пока в магазин, — Птичка ухватила двух ближайших парней под руки. — Сварим вечером глинтвейна. — Я вообще-то не пью, — бросил Воробей. — Это вынужденная мера, — пафосно изрек Рыжий, подняв вверх указательный палец, — иначе разболеемся. А нам ночью еще на разводные мосты смотреть.

***

- Ооо, — Блондинка схватил Даню за плечо и внимательно вгляделся в лицо. — Это у вас навроде обручальных колец? Стоявшая рядом девушка вспыхнула и опустила глаза. Они и правда зачем-то сделали одинаковый пирсинг. Слава — потому что для нее это что-то значило, Даня — потому что ему было все равно. Правда, бровь нещадно болела, что радовало слабо. — А то, — парень скинул чужую руку с плеча и приобнял смущенную девушку за талию. — Теперь у нас все официально. — Ну, поздравляю вас, сладкая парочка. А Даня не смог ответить очередной колкостью. Даня споткнулся о темный прожигающий взгляд, и внутри скрутило, мешая дышать. «Я же тебе не нужен! — захотелось кричать, отчаянно вырезая эту долбаную черешню с красивого лица. — Так зачем ты смотришь так, сукин ты сын? Какого черта ты душу выворачиваешь своими глазами?» Это был чертов глупый порыв, но Даня слишком устал от этого проклятого, не желающего уходить чувства, устал от бессонных ночей и запаха сигарет, который продолжал преследовать день за днем. Парень притянул девушку ближе и поцеловал. Это должно было быть не так, конечно, не так. Первый поцелуй обязан быть чем-то личным — трогательным или скручивающим внутренности, но личным, ни в коем случае не на публику, не для ненавистных глаз и чужого улюлюканья, но Слава отвечала, и израненной душе этого было достаточно. И он целовал девушку каждый раз, когда ловил себя на том, что снова ищет глазами этого долбаного демона. Которому совершенно точно не нужен. Макс на это смотрела неодобрительно, мама, узнав, что Даня в девушку на самом деле не влюблен, как-то понимающе улыбнулась. Сказала только: — Ты ведь больно ей сделаешь рано или поздно. — Я мог бы сделать ей больно, даже если бы был влюблен. Воробей совершенно откровенно сообщил другу, что поступает тот, как последняя сволочь, но больше с разговорами не лез.

***

— А твои друзья не ревнуют, что ты так много времени проводишь у меня? — спросила как-то Слава, когда Даня завалился к ней утром и предложил прогулять уроки. Он не ответил, только прижал девушку как можно ближе и поцеловал. Это всегда отвлекало ее от лишних мыслей. Ему нравилось целовать ее. Слава доверчиво льнула всем телом, открываясь перед ним и впуская, кажется, в самую душу, а потом не лезла с признаниями в любви. — Тебя покормить? — спросила она, улыбаясь как всегда светло и солнечно. — Будет здорово. Готовила Славка не очень. Но сестренка быстро научила ее жарить оладьи, так нежно любимые Даней, и шарлотку, которую обожала уже сама Слава. — Ты такая чудесная, — сообщил ей парень, глядя, как солнечная девушка орудует деревянной лопаткой. — Досталось же мне такое счастье. — А то, — Славка солнечно улыбнулась, — может быть ты даже оттаешь когда-нибудь и станешь счастливым. В ее голосе проскользнули едва заметные нотки грусти. — Слав. — Все хорошо, Дань, — она подошла и осторожным движением коснулась его волос. — Я не жалуюсь ни на что. Ты сейчас здесь. Я рада, что ты здесь.

***

О том, что он идиот, Дане напомнил все тот же Воробей. — Где Маша? — спросил он как-то на перемене перед смежной парой с 11А. Даня оглянулся. Паша и Виталик стояли рядом со Славой и о чем-то говорили. — А где Маша? — задумчиво пробормотал он и перевел непонимающий взгляд на друга. — Она вообще уже несколько недель ни с кем не общается, — в голосе Воробья слышалась искренняя обеспокоенность. — Это ты со своей «любовью» ничего вокруг не видишь. С «любовью». Даня привычно нашел глазами Райсса. Тот снова сидел на подоконнике и читал. С «любовью». Внутри обожгло холодом. Не мог он любить. Не его, только не его. Что-то другое должно быть, что-нибудь глубоко психологическое, в чем Даня совершенно не разбирался, но ведь не любовь. — Нет, — тихо прошептал он оседая за парту. — Нет. — Эй, ты чего? — Воробей сел рядом. — Я такой идиот. — А то я не знаю, — друг хмыкнул, — но я все равно с тобой, правильно? — Да уж, — Даня скептически оглядел парня, — можно подумать, это может кого-то обрадовать. — И все-таки ты засранец. Когда Макс не пришла на урок, Даня забеспокоился всерьез. «Если ты не скажешь, где ты, то я наберусь смелости и спрошу об этом у принца Ада» — отправил он сообщение. «Я дома». «Ты была сегодня в школе, я видел». «Фх. Восточное крыло, кабинет 64». Даня выбросил руку вверх. — Мне очень нужно выйти. — То есть, до перемены никак не дотерпеть? — учитель скептически скривил губы. — Что поделать, физиология. По классу покатился смешок.

***

Макс сидела на парте и смотрела в окно. То было раскрыто настежь, и по кабинету гулял промозглый осенний ветер. — Опять прогуливаешь уроки? Даня только фыркнул на это замечание, и закрыл ставни. — Холодно тут, с ума сойти просто, — он поежился и посмотрел на подругу. Та сидела вся бледная, но, кажется, совсем не мерзла. По крайней мере, она не дрожала и не зажималась. Словно ее вообще не волновало, что происходит вокруг. И, черт возьми, Даня знал это состояние. Парень забрался на парту и притянул девушку к себе. — Ты же заболеешь. — Я не из этих, — тихо прошептала она, утыкаясь лицом ему в грудь. — Там снег за окном! — Даня осторожно постучал костяшками пальцев девушке по голове. — Не из этих она. Девушка не ответила, только судорожно обхватила Даню руками и тихонько всхлипнула. — Знал бы, пришел с пледом, — продолжал тем временем Даня, совершенно не зная, что говорить в таких случаях. Он все еще терялся, когда речь заходила о человеческих чувствах. — И с чаечком? — все так же тихо спросила подруга прямо в ткань рубашки. — И с чаечком. — Всегда знала, что ты замечательный. — Маш, что с тобой происходит? — Даня осторожно попробовал заглянуть девушке в лицо, но та лишь сильнее вжалась в него. — А с тобой, милый? Что с тобой происходит? — Я… Он запнулся. А потом прижал к себе девушку совсем крепко, чувствуя, как ткань рубашки намокает от слез. Наверное, они оба пока были не готовы к разговорам.