Птичья вишня

Той ночью он так и не уснул — лежал, подтянув колени к груди под жарким одеялом, смотрел в темноту и гонял перед глазами выворачивающую внутренности картину. За стеной шумели соседи, за окном фейерверки раскрашивали черное небо разноцветными огнями и воздух разрывали резкие звуки петард. Даня себя ненавидел: к горлу подкатывала тошнота от собственного бессилия, от все еще горящих огнем прикосновений Райсса, от указаний Рыси, позвонившего под утро и подробно разъяснившего, что и как нужно говорить следователю и всем остальным. — Ты жалкое ничтожество, Ломанский, — сообщил зеркалу Даня, когда к шести утра все-таки выбрался из удушающего кокона одеял и мыслей и поплелся в душ. Он снова стоял под холодными струями, которые нещадно полосовали покрытую синяками кожу, стирая чужие руки со своего тела. И было так легко представить, что это не слезы текут из глаз. — Пожалуйста, — отчаянно шептал Даня, задыхаясь немой истерикой, обращаясь то ли к богу, то ли к дьяволу. — Дай ей сил выбраться, пусть она не сломается, пусть не разучится любить и верить, пусть не разучится жить. Он потом сидел под теплым сиреневым пледом, который мама подарила ему на прошлое рождество, и теребил сережку в брови — единственное, что осталось ему от солнечной девочки, все остальное вытеснила из головы эта новогодняя ночь. К полудню начал жужжать телефон, напоминая о социальной жизни. Дане не хотелось общаться, не хотелось читать или выслушивать поздравления, он был уверен, что среди звонивших нет того единственного человека, ради которого сделал бы что угодно, бросился бы в самую пучину ада — не потому что так любил, а просто был отчаянно виноват, и от этого тоже было тошно. Из оцепенения его вырвала трель дверного звонка. Даня некоторое время непонимающе смаргивал с ресниц откуда-то взявшуюся влагу, потом подхватил подолы пледа и поплелся к прихожую. — Поехали, — бросил Рысь, скользя по парню почти жалостливым взглядом. — Следователь хочет с тобой пообщаться. — В отделение? — В школу. Даня кивнул, молча развернулся и ушел в комнату. После душа нечесаные волосы пушились и завивались, раздражающе лезли в глаза, и парень просто утянул их ободком — подарок Славы, не озаботясь поиском резинки. Когда он снова вышел в прихожую, Рысь как-то многозначно хмыкнул, подошел ближе и одним рывком стянул с него футболку. — Эй, — недовольно бросил Даня, пока одноклассник выворачивал мятую шмотку и натягивал ее обратно. — Я расскажу Диме, что ты до меня домогался. — О, — Рысь схватил с вешалки очередную Данину «кенгуруху» с поедающей пирожное пандой и неаккуратно нахлабучил на тщедушное тело. — Ты уже огрызаешься, хороший знак. — К дьяволу иди. — Ага, руки в рукава просовывай, котяра, и пошли. Даня бросил на раскомандовавшегося в его доме парня злобный взгляд и принялся за обувь. — А ты не замерзнешь в кедах зимой? — А ты что моя мама? — отрезал Даня, затягивая зеленые шнурки. — Ты ж на машине, да? Отвезешь-привезешь в лучшем виде. — Да, буду беречь аки принцессу, — Рысь подхватил Даню за капюшон и выволок из квартиры.

***

Пожилой седой следователь с цепким серым взглядом сухо улыбнулся упавшему напротив Дане, поймал предостерегающий взгляд Нины Витальевны и постарался спросить как можно мягче. — Ты был вчера в ночном клубе «Ящерица»? — Был, — бесцветно отозвался Даня, поднял на него измученные глаза и спросил. — Как она? — Значит знаешь, — следователь устало вздохнул. — Рассказали уже? — Видел. Нина Витальевна охнула. — Значит, видел. И что же произошло? Даня рассказал бегло. Что приехал искать Славу, что нашел, что Райсс перехватил его у дверей и не позволил совершить самоубийство, что Рысь уволок домой, чтобы не варился в этом происходящем. — Ты извини, что выдернул. — Следователь похлопал по карманам, достал пачку сигарет, повертел в руках и убрал обратно. — Положено так. Мирослав рассказал все, отцовские связи дернул, чтобы этих ублюдков всех поймали и засадили. Они по полной получат, так и знай. И девочку твою в лучшую клинику пристроил. Повезло тебе с другом. Даня почувствовал, как скулы сводит от горькой ухмылки, а к горлу подкатывает больная истерика. — Как она? — Утром пыталась с собой покончить, — мужчина сцепил пальцы в замок. — Почти успешно. Сейчас на успокоительных. Поговори с родителями, может, они разрешат навестить. — Спасибо. Даня был уверен, что девочку эту он больше никогда не увидит.

***

Злой бледный весь издерганный Воробей встретил его у дверей директорского кабинета. Сжав челюсть, он подошел совсем близко, вздернул болезненные расширившееся глаза, и Даня увидел в кровь искусанные губы. — Это ты виноват, — надтреснуто сказал друг, шаря этим полубредовым взглядом по его лицу. — Ты ее подставил. — Я знаю. — Ты должен был ее беречь, а вместо этого сломал. Хватался до последнего за нее, как за защиту, а что она могла против Райсса?! Ты знаешь в каком она состоянии была? Да она в ужасе шептала твое имя, хватала родителей за руки и умоляла не подпускать тебя к ней. Уж не знаю, как Райсс это замнет. Он говорил что-то еще, срывая своими словами приклеенный на сырую рану пластырь, и вместе с этими словами в душу черным сочилось что-то глухое и рычащее. — А ты не виноват, Леш? — зло спросил Даня, видя, как еще больше расширяются эти невозможные глаза. — Не ты ли бросил все на самотек, не ты ли отказался делать хоть что-то, просто переложил ответственность на чужие плечи и теперь винишь во всем меня? Но где был ты, Леш? Очень удобно стоял в сторонке и наблюдал? — Она была твоей девушкой. — Она была твоей любовью. Скулу огнем обожгло, и внутри оборвалось с тонким звоном — разом нахлынула вся бессильная ярость, и Даня также с кулаками бросился на друга. Он все еще не умел драться, но отчаянно сбивал костяшки пальцев, впервые не задумываясь даже, нужно ли ему беречь руки, получал болезненные злящие еще больше удары и кричал что-то в ответ. Весь мир сузился до этого черного вихрящегося безумия и этой боли, и темных горящих глаз, и вкуса металла на губах. — Вы что творите, оголтелые! — услышал он словно издалека знакомый голос, и какая-то сила оторвала его от друга, и между ними вдруг оказался Дима, сверкая зеленющими и сейчас по-настоящему пугающими. — Что с вами двумя? — Не твое дело, — Воробей сплюнул кровь под ноги и дернулся, вырываясь из хватки. — Не лезь. — Ага, чтобы вы поубивали друг друга? Или рассорились на всю жизнь? — Уже, — Леша бросил на Даню полный боли взгляд, и ярость схлынула, как не бывало, только скрутило внутри остро-остро. Он смотрел, как Воробей одергивает порванную футболку, подхватывает с пола брошенную сумку и разворачивается. И уходит. Уходит. — Воробей, — прошептал он разбитыми губами, протягивая руку следом, делая шаг вперед. — Я уезжаю, Дань, — вихрастый даже не обернулся, только замер на несколько мгновений. — Поеду к тетке, подальше от всего этого. — Не надо, Леш, — Дима бросился к парню, скользнул перед лицом и ухватился за плечи. — Что бы там ни случилось, оно не стоит того. Ты не знаешь, каково это разрывать на всю жизнь, а потом не иметь возможности исправить. — О, а ты значит, знаешь, — не своим голосом выплюнул парень, сжимая сумку побелевшими пальцами. — Ты, значит, рвал. — Со мной так рвали. Воробей развернулся, и Даня увидел в его глазах ту упертую решимость, которую не проломить. Уж точно не сейчас. — Прости, Дань, — едва слышно слетело с губ и упало в самое сердце. — Прости, Леш. Посиневшими от боли глазами он смотрел, как Воробей снова разворачивается и уходит, как горбится его тонкая спина, как сочится кровь из разбитого локтя, как он запускает пальцы в непослушные вихры и исчезает за поворотом. Почувствовал, как на плечо легла тяжелая рука, увидел, как удивленно расширились глаза Димы при виде этого жеста. — Пойдем, Данил, — Рысь осторожно взял его за рукав и потянул за собой. — Мы отвезем тебя домой.

***

Дане снилась спина: тонкая острая спина в порванной бордовой футболке, она все отдалялась — медленно, неуклонно, а он все бежал за ней, сбивал ноги в боль и кровь, падал, цепляя коленями острые камни, стесывая ладони, поднимался и снова бежал. Тени метались, завывая, приближались все ближе, скрывая мир за своей темнотой, хватаясь пальцами за его плечи, руки, локти, тормозя, заливая глаза, скрывая последнее бордовое. Он проснулся резко, захлебываясь этой тьмой и чем-то соленым, что ощущалось на губах и веках. Смотрел в потолок, отчаянно силясь вспомнить, за кем бежал. Перед глазами всплывали непослушные вихры и оленьи глаза, но что-то роящееся, смутное и серое смывало этот образ с внутреннего взора, заставляя задыхаться от нехватки воспоминаний, заставляя верить, что сон — всего лишь сон. Просто сон. И желтые пряди мягких волос, что падали на лицо, когда тонкие руки обхватывали шею. Разве было в его жизни что-то настолько светлое, настолько теплое? Даня перекатился на живот и выбросил руку вниз, нашаривая под кроватью телефон. Телефон оказался не его, наверное, не его. Он точно не помнил, но был почти уверен, хотя и вряд ли мог бы с точностью сказать, что не стал бы покупать себе совершенно белый, обклеенный наклейками с единорогами. Как он вообще относится к единорогам? Дисплей оказался запаролен, и внутри толкнулось что-то тугое, подсказывающее, что не стоит и пытаться. Даня вернул телефон под кровать, пошарил еще немного и достал другой, тот, что покупал себе еще до приезда в Москву. Тогда снег валил не переставая, и вернулся домой он мокрый, как цуцик. А потом еще несколько дней отпаивался горячим какао. Он и сам не знал, что его толкнуло, но он размеренно удалил все соц.страницы и, довольный, снова рухнул на подушку, перекатывая в голове странную убаюкивающую пустоту. В ту ночь ему больше ничего не снилось. На каникулы, как и собирался, уехал к отцу. Завалился на верхнюю полку в плацкарте — он всегда любил путешествовать только так — уткнулся носом в книгу, которую на каникулы задала Марьвитальевна, искренне умоляя класс не устраивать никаких дебатов по прочитанному, а просто обсудить все в мирной обстановке. И верно, кто-то вечно пытался превратить любой вопрос в масштабное боевое действие, наводя суматоху и мешая сосредоточиться на другом. Даня попытался вспомнить кто именно, но преуспел не очень — ничего удивительного, он и с прошлым своим классом не очень сблизился, а тут каких-то полгода. Отец встречал его на вокзале, обнимал радостно, каялся, что звонил не так часто, как хотелось, и трепал отросшие волосы. И Даня льнул к тому, по кому когда-то так сильно скучал, кого любил когда-то так сильно, совсем недавно ведь, или целую вечность назад? Он точно помнил, что любил. Странно, словно что-то выело душу, и он уже не помнил ни каково это «любить», ни каково это «скучать». И даже закрывая глаза, он с трудом рисовал и лицо отца, и тонкие черты матери, и непослушные вихры кого-то бесконечно важного. Валерия была похожа на маму внешне и совершенно другой по характеру. Очень молоденькая стеснительная она подслеповато щурилась, смешно морщила нос и забавно чихала, словно мышонок. Она чувствовала себя неловко первые несколько дней, не знала, как подступиться, и переставала теряться, только рядом с отцом. И в ответ на это отец расцвел: Даня никогда не видел его таким уверенным в себе и таким заботливым. — Я требую тебя себе на прогулку, — заявил Даня однажды утром, когда решил, что прошло достаточно времени, чтобы девушка привыкла к еще одному человеку в доме. Не слушая слабых трепыханий, он лично натянул на ту шапку, зашнуровал ботинки и уволок гулять по набережной. И потом оживленно рассказывал истории о людях, о которых, кажется, читал когда-то: о солнечной девочке, вихрастом Воробье и шумной Птичке. Валерия улыбалась и даже смеялась над особо забавными эпизодам, осмелела, рассказала в ответ о своем детстве: как хотела играть с мальчишками в казаки-разбойники, но в итоге лишь смотрела на них из окна и переодевала кукол. Но уж сколько у нее было кукол, не сосчитать, и какие истории она им придумывала и разыгрывала целые жизни, по несколько дней отрываясь только на сон и еду. После прогулки девушка его больше не стеснялась, хватала за запястье и прикладывала ладонью к животу, когда малышка начинала пинаться, гоняла в магазин то за йогуртом, то за фисташковым мороженым, торжественно вручила веник и затребовала помощи в уборке. Даня таял, расслаблялся под этим совершенно домашним и все глубже зарывал в себе воспоминания. Оказалась, это так просто — отодвинуть, откреститься, забыть. И он, действительно, не помнил, за что так ненавидит черешню. Или не черешню? Даня рассказывал о школе, спотыкался на деталях, проглатывал события и, не обращая внимания, продолжал, перебрасывая мысли с воспоминания на воспоминания. Его это не беспокоило, он ведь не мог забыть ничего по-настоящему важного, а значит ничего важного и не было в этих чернеющих картинах его памяти. А потом и картин не было. Только что-то смутное, ускользяющее, абсурдное. Наверное, сны, ведь только сны могут быть такими. Уж то, что он когда-то не мог рисовать, наверняка, какой-то кошмар. Отец в подарок торжественно вручил ему мольберт, сухую пастель и ворох бумаги, и вот уже второй вечер Даня решительно усаживал семейство на диван и рисовал. Конечно, мог бы и с фото, но так было куда уютнее. К тому же Валерия в эти моменты просто светилась. Хотя она всегда светилась.

***

— Даааааня! — настиг его оглушающий радостный вопль, пока он накладывал в корзину с десяток разных йогуртов — Валерия все утро не могла определиться, какой именно она хочет. «И беременность тут ни при чем, — доверительно шепнул отец, наблюдая, как сын шнурует кроссовки. — Она по жизни такая». Даня развернулся как раз вовремя, чтобы перехватить мчащуюся к нему девочку в ярко-голубом пуховике и шапке с большим пумпоном. — Ты когда-нибудь расшибешься, Лиз, — с улыбкой сообщил он, ставя девочку на место и поправляя ей сбившийся капюшон. Голубые глаза удивленно мигнули. — Что? — Ты ни в жизни меня по имени не называл, — пояснила Лиза, оглядела его корзину и уверенно бросила в нее еще пару творожков. — А как называл? — Воздушный шарик. Даня задумался. Он отчетливо помнил имя стоящей перед ним девочки, и то, что она вечно прогуливала уроки литературы, потому что так ругалась с учителем, что едва до драк не доходило. И он, действительно, называл ее Воздушным шариком, ибо при знакомстве она была увешана ими с ног до головы. — Наверное, это было странно. Лиза пожала плечами. — Все привыкли, — она отошла от него на несколько шагов и оценивающе оглядела. — Ты повзрослел. — Да брось, мы ж не виделись полгода всего. — Да серьезно, — горячо заверила его девочка, схватила за рукав и потащила дальше вдоль прилавков. — Ты же со мной разговариваешь! — А раньше не разговаривал? — Ты ни с кем не разговаривал, просто смотрел и старался сбежать при первой возможности. Тооочно — Даня улыбнулся — и странные непонятные одноклассники все равно таскали его по всем мероприятиям, на которые только пускали упирающегося парня, а потом отлавливали при очередном побеге и возвращали на место. — Ты до конца каникул, да? Даня запнулся. — Можно я останусь у вас до конца школы? — прямо спросил он у отца тем же вечером. Отец как-то сразу побледнел, метнул в сторону растерянный взгляд, не обнаружил рядом Нины и взял себя в руки. — Почему? — Я там не прижился. Внутри страхом крутило от мысли, что придется возвращаться. Он сам не знал почему, а когда пытался понять, знакомый до оскомины уже серый рой вставал перед глазами, жаля и не пуская, нашептывая что-то — он просто не прижился, да, а Лиза была бы счастлива, если бы он вернулся. И остальные, наверняка, тоже. Они ведь так хорошо ладили. Андрей вытянул тогда у сына номер классной и долго говорил с ней следующим утром, заперевшись в спальне. И, с мамой, наверное, тоже говорил. — Нина заберет документы, когда прилетит, — сказал он потом, пошептавшись немного с женой. — Хочешь вернуться в свой старый класс? Нина приехала на выходных: загорелая, счастливая, шумная, она напугала своими радушием Валерию так, что та спряталась в спальне и отказывалась выходить, пока бывшая ее мужа не уедет. Нина с грустью посмотрела на гору подарков, предназначавшихся будущей маме, наказала Андрею вывести жену на знакомство к вечеру и уволокла сына на улицу. Даня зябко ежился на пронзительном ветру, прятал пальцы в длинные рукава парки и внимательно слушал счастливые рассказы женщины о море и ночном пляже. Потом грелись в Макдональдсе, ели картошку, макая ее в соус, и запивали Колой. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — наконец спросила Нина, впиваясь в сына внимательным взглядом. Даня только нервно передернул плечами. — Я просто не хочу туда возвращаться, — осторожно сказал он, подумал и решил добавить. — После всего, что случилось. Нина кивнула, и Даня расслабился. Угадал.

***

— Ну что, Ломанский, не потянул ты элитную школу? — беззлобно поддел его Виталик, бывший и теперь настоящий сосед по парте. — И правильно, ну какой из тебя мажор? Даня пихнул того локтем и уткнулся в толстый блокнот, вырисовывая перья гиппогрифу золотой гелевой ручкой. — Ну хоть что-то в этой жизни не меняется, — довольно хохотнул Олег, первый красавчик школы, заглядывая однокласснику через плечо. В классе его приняли хорошо, даже с разговорами не лезли, когда заметили, что Даня не настроен на воспоминания. Но поддевали регулярно, куда ж без этого. Когда в кабинет вошла математичка, холодная женщина с отстраненной улыбкой, Виталик дернул соседа за плечо, вздергивая вверх. Даня так и поднялся — с блокнотом и ручкой в руках. — Садитесь, — бросила женщина и водрузила на стол стопку тетрадей. — Ну что я могу сказать, вы за каникулы забыли даже то, что когда-то знали. И как вы егэ сдавать собираетесь, скажите на милость? Ну ты, Ланочка, справилась, конечно, умница просто. И те, кто у Ланы списал, тоже. Остальные, мне за вас стыдно. — Пфф, куда уж нам до «Ланочки» и парней, которые ее трахают, — протянул кто-то с задней парты, достаточно громко, чтобы остальные услышали. Учительница реплику проигнорировала. — Ломанский, — сказала она и недовольно поджала тонкие губы, обнаружив, что тот снова занят своими делами. — Ты тоже справился. Тебя очень хорошо подтянули по математике, как я смотрю. Я уж думала, ты совсем безнадежен. Памятник твоему учителю. Перед внутренним взором взметнулись непослушные вихры, но тут же зароились. — Ох ты, Ломанский! — Олег перекинулся на парте и беспардонно похлопал Даню по плечу. — Будешь теперь профессором. И дни потянулись самые обычные, самые скучные, наверное. Отчего-то теперь сидеть дома целыми днями оказалось не так здорово, как помнилось, и Даня никак не мог понять, что же изменилось с ним за каких-то полгода? Может быть, действительно, вырос. Страх постепенно рассасывался в легких, и просыпалось любопытство: сначала просто беспокоящее, потом жгучее до кончиков пальцев. Что такого он оставил там? Ведь что-то оставил. Отчего же снится черешня каждую ночь? И когда мама позвала к себе на день рождения, он не стал отказываться. Все равно большинство вещей осталось дома, к отцу мама приволокла только самое необходимое на первое время, «остальное заберешь позже, у тебе шмота столько, сколько у меня нет. Наверняка половина из них тебе и не нужна вовсе». «Почему-то мне, кажется, Ломанский, что любопытство тебя и погубит». От вокзала он добрался интуитивно, память услужливо подсказала и нужную остановку, и номер автобуса, и даже дорогу до подъезда. Словно смотришь старый, уже подзабытый фильм — вот в том кафе девочка в ажурных чулках заливалась смехом, пролив кофе на его новую рубашку, а в том магазине они наткнулись на мерзкую парочку и на полусогнутых удирали к двери, чтобы не напороться. Они? По лестнице он тоже взметнулся пешком, игнорируя лифт, мысленно пересчитывая ступени и воспоминания — сотни раз уже делал так раньше. Странное чувство, словно попал домой и теперь переживаешь все детские воспоминания, но ведь не годы прошли, от силы несколько месяцев. На лестничной площадке обнаружился человек. Просто человек. Незнакомый. Но серый рой взметнулся так резко, что внутри сжалось, едва не скручивая пополам. Человек посмотрел какими-то невозможными вмиг темнеющими глазами, и Даня прикипел к ним ошалевшим взглядом. — Черешня, — прошептал он, неконтролируемо делая шаг вперед. — Черешня же. Человек устало вздохнул, запустил пальцы в темные отросшие волосы и бросил совершенно обреченно: — Чертов кот, ты надо мной измываешься. Серый рой кружил перед глазами, жалясь, кусая всплывающие в мозгу картины, а Даня видел перед собой резкие черты лица, бледную кожу, сильные словно знакомые руки, и ему хотелось смеяться, истерично биться в припадке и… выколоть эти горячечные больные глаза. Тишину разрезала трель звонка. Даня вздрогнул, сдернул рюкзак с плеч и принялся лихорадочно дергать молнию на нем. — Да. — Дань, ты в Москве? — спросил — снова — знакомый женский голос, Даня точно знал, что не может быть в нем столько неуверенности и страха. — Что случилось? — Нина, она в реанимации. Внутри обожгло льдом. Нетнетнетнет. Что бы плохого не случалось в его жизни, это никогда ни при каких обстоятельствах не могло затронуть его мать. Это же мама. — Что произошло? — сипло вытолкнул он слова из пересохшего горла. — Авария, — неуверенно сказал голос. — И… все, действительно, плохо. Рука дрогнула, и телефон глухо ударился об пол, туда же ткнулся коленями Даня. Даже если он помчится туда, что он может? Попрощаться? — Макс? — услышал он глубокий мужской голос, который мягкой волной прошелся по коже. Даня бросил взгляд вверх и увидел, как незнакомец говорит с кем-то по его телефону. — Рассказывай. Да я с ним, — бросил он раздраженно. — И давай без истерик. Даня увидел, как мрачнеет лицо парня и какая-то тупая обреченная усталость заливает его глаза. — Ясно, — сказал он в трубку, сбросил вызов и одним рывком поднял Даню на ноги. — Пошли. Даня даже не стал спрашивать, куда его ведут. Покорно позволил усадить себя в машину, пристегнуть и даже мазнуть холодными пальцами по лицу. — Я знаю тебя, — сказал он, следя тоскливым взглядом по мчащимся мимо домам. — Кот? — парень нахмурился. Конечно, кот. И тугие пальцы, и черные волосы, и бархатный голос. Конечно, он помнит и низкое «Даня» на выдохе, и «Ну, мне казалось, у тебя еще достаточно людей, которыми ты дорожишь». Как это вообще можно было забыть? Даня дернулся вперед, выхватывая рюкзак из-под ног, дернул молнию и достал раскладной нож. — Какого дьявола ты делаешь? Даня бросил на водителя быстрый взгляд: сидит — весь напряженный, раздраженный, злой. С чего это? Он щелкнул предохранителем, оголил запястье и с силой рванул лезвием завязки широкой феньки. Он не снимал ее бог знает сколько времени, от воды узлы затянулись намертво, а резать раньше — пока нити еще не обтрепались, совершенно не хотелось. Reiβ Губы растянулись в жуткой ухмылке. Значит, не приснилось. — Я надеялся, что ты всего лишь демон из моих кошмаров. — Расстроен? — Ты обещал больше никого не трогать. — Это не я, — в этот раз не было той приторной сладости в его голосе. — У меня не было никаких причин этого делать. — А со Славой, значит, были? — У тебя мать в реанимации, — зло выдохнул Райсс, сквозь сжатые зубы. — Ты хоть в такие моменты можешь не бесить меня? — Обещаю быть милым на твоих похоронах, — буркнул Даня, сам вздрагивая от последнего слова. — Макс сказала, что все плохо. Мир откинулся на сиденье, опустил руку вниз и переплел свои пальцы с Даниными. Даня сжал их в ответ. Они так и ехали, Даня смотрел в окно, отстраненно отмечая, что на светофорах Райсс кому-то звонит, но не слушал.

***

Макс, совершенно бледная и какая-то взъерошенная, сидела в коридоре и смотрела на сцепленные на коленях руки. — К ней не пускают, — сказала она, не поднимая голову, просто перевела взгляд на Данины ботинки. — Сергей на втором этаже, у него сотрясение только. — Что с мамой? — Я не понимаю ничего в медицине, — всхлипнула девушка. — Ей нужна пересадка печени, иначе она умрет. Там очередь в пару дней, а ей нужно в течение нескольких часов. Даня почувствовал, как все силы разом покидают его. Он упал на диван рядом с подругой, ткнулся головой ей в колени и затих. Он знал, что печень они так быстро не достанут — физически невозможно. А значит мама. Его маленькая хрупкая взбалмошная мама. — Милый, — Нина цепко перехватила сына перед входом в кабинет. — Не хочешь прогулять сегодня школу? Виктор Михайлович, пожилой, не терпящий прогулов учитель географии, нахмурился. — Вы вообще кто такая, милочка? Одноклассники удивленно столпились рядом. Даня хмыкнул — мама выглядела шикарно. Короткая юбка открывала стройные ноги, обтягивающая кофточка тоже немного скрывала. Женщина обняла сына за шею, притянула к груди и, проигнорировав хмурящегося мужчину, сказала. — Я так хочу мороженого. — Клубничного? — уточнил Даня, представляя сколько сплетен родится сегодня. — О да, милый, ты всегда знаешь, чем мне угодить. Даня подхватил маму под руку и поволок прочь из школы, бросая на Воробья просящий взгляд. Тот скосил взгляд на оставшуюся на парте сумку и кивнул. — Я позвоню вашим родителям, молодой человек! — придя в себя, закричал препод, угрожающе потряхивая кулаком. — Ох, я же сменила номер! — Нина притормозила и оглянулась. — Леш, у тебя ведь он есть, да? Воробей кивнул, втягивая шею под многочисленными взглядами. — Отлично, — женщина очаровательно улыбнулась. — Поделись им, пожалуйста, с многоуважаемым учителем. И подцепив сына под локоть, поволокла его к лестнице. Глаза обожгла соленая влага. Как жить в мире, где они больше не смогут отключить все телефоны на выходные, набросать подушек на ковер и смотреть старые комедии с Чарли Чаплином или какую-нибудь безвкусную мелодраму для девочек типа «Сумерек»? Кто еще только бросит взгляд и поймет, что сейчас лучше не лезть, а сейчас желательно утащить в парк аттракционов: метать дротики в воздушные шары и есть сладкую вату? Кому рассказать, что чертово имя на запястье теперь жжет самую душу и не вытравить, как не пытайся? ** — Ну что ты, милый? — Нина запустила пальцы в его волосы и взъерошила. — Знаешь, может быть тебе, действительно, подстричься. Они у тебя скоро будут длиннее моих. Даня удивленно огляделся. Они снова были в том самом кафе, он хорошо его помнил — они набрели на него в первую же неделю после переезда и иногда ходили по вечерам. Мороженое ели редко, чаще просто пили молочные коктейли и болтали о разном. Иногда и вовсе молчали. — Почему мы здесь? — спросил Даня, рукавом вытирая слезы с глаз. — Почему нет? — Нина пожала плечами. — Сколько можно сидеть дома, а здесь тебе всегда нравилось. — Нам обоим нравилось. — Да, — женщина взяла в руки меню. — Как думаешь, может заказать их фирменное блюдо? В фильмах люди всегда так делают. — Ты умираешь. Нина кивнула. Поджала губы и снова обернулась к сыну — смотрела своими оленьими, в которых не было ни капли страха. — Именно поэтому нужно поесть. Кто знает, чем там кормят. — Где там? — Не знаю. Так что ты будешь, милый? — Кофе. Сегодня мама выглядела на все свои… тридцать три, наверное. Волосы были убраны на затылок одной из Даниных резинок, а простой тонкий свитер приятно гармонировал с этим местом. — Воробей меня бросил, — не зная, что говорить, сказал Даня. Какой же он идиот, почему раньше не сказал? Почему предпочел потеряться в лабиринтах собственной памяти, а не рассказать все как есть? — Он вернется, — уверенно сказала Нина. — Откуда ты знаешь? — Потому что у вас на всю жизнь. Поверь мне, не так часто можно встретить кого-то и сразу впустить, и когда такое случается, этого уже не разорвать глупыми обидами. И даже страшными обидами не разорвать. — Как у вас с папой? — Как у нас с папой. — Валерия боялась, что ты оттаскаешь ее за волосы за то, что она увела у тебя мужа. Мама звонко рассмеялась. — Неужели я произвожу такое страшное впечатление? Даня улыбнулся. Мама была рядом, она улыбалась, и он не мог не успокоиться. — Я рада, что он встретил ее, — искренне сказала женщина. — Он заслужил, чтобы его любили. Даня кивнул. Давно он не видел отца таким счастливым. Серый рой снова взметнулся перед внутренним взором и пропал, открывая что-то давно знакомое, но затертое собственным нежеланием знать. — Ты уже была беременна, когда вы познакомились. Мама едва заметно дернулась. — Милый, я… — Отец знает? Женщина опустила плечи и кивнула. — Я не скрывала от него ничего, ты не думай. Он знал, и знал, когда мои родители отдавали большие деньги, чтобы по документам ты числился родившимся семимесячным. — Зачем? — Ты должен был быть его сыном. Это было важно, милый, очень важно. — Почему? — Не думаю, что могу рассказать тебе сейчас. — Почему? — Я ведь плод твоего разума, забыл? Давай позже? — И когда? — почти сорвался Даня, чувствуя, как снова слезы набрякивают на ресницах. — Ты умираешь. — А ты слушай, милый. ** — Райсс, пожалуйста, — пробрался сквозь туман умоляющий женский голос. — Просто сделай это. — И ради чего мне стараться? — лениво отозвался Мир, смерив девушку цепким взглядом. — Он же твой друг. Так напряги связи и достань его матери новую печень. — Я не могу! — в отчаянье вскрикнула девушка, цепляясь пальцами в Данины волосы. — У меня нет своих связей, ты знаешь. — Когда это ты перестала использовать связи отца? Макс сжала губы. — Нельзя, чтобы Владимир знал. — Это еще почему? — все так же лениво, размерено. — Райсс! — Мария, — Даня почти видел, как на красивых губах появляется эта садистская улыбка. — Мне не нравится, когда от меня что-то скрывают. Уверен, что отцу тоже не понравится. Макс обреченно вздохнула. — У Дани родимое пятно, — как-то совсем непонятно сказала она. — Ты что, серьезно не заметил даже? — Значит, ты все-таки знаешь. — хмыкнул Райсс и сел рядом, Даня почувствовал, как прогнулся диван. — И когда ты собиралась мне рассказать? — Я не собиралась. Мир осторожно перехватил руками Даню и перетянул на колени — кожу как огнем обожгло — и наклонился ниже, убирая прядку от уха. — Все будет хорошо, кот, — шепнули немного шершавые губы, касаясь тонкой кожи. — Я все сделаю.