Птичья вишня

— Ты жалела когда-нибудь о том, что сбежала тогда? Нина отложила в сторону серый томик Ремарка, подняла глаза, и Даня невольно съежился от этого слишком понимающего взгляда — так она смотрела на него, когда он осенью плакал у нее на руках. — Мне казалось, что я люблю его, — неуверенно сказала Нина и нервно сжала пальцами край одеяла. — Что я без него задохнусь, поломаюсь, что никогда не забуду. — Тогда почему? — Он не мог дать мне того, чего я желала больше всего на свете, — Нина запрокинула голову и посмотрела в потолок. — Из-за чего и вляпалась во все это. Даня знал, о чем она говорит. Знал, что жжет сердце и заставляет скидывать цепи и бежать прочь, глотая на ходу боль и слезы. — Свобода, — выдохнул он, и мама кивнула. — Мы очень похожи с тобой в этом, — легкая улыбка коснулась бледных губ. — Пусть мы и кажемся разными, пусть я не могу долго усидеть на одном месте, а ты любишь проводить время дома. Но мы хотим сами выбирать, кого любить и кого ненавидеть, кому доверять и в ком разочаровываться, и даже завися от кого-то, мы должны знать, что это наш собственный выбор, а не выбор, сделанный за нас. Мир это его выбор? Или это лишь слова, заползшие под самую кожу: «Он желает обладать тобой». — А еще я полюбила тебя. Всей душой, как только узнала, что ношу ребенка под сердцем, и это придало мне решимости. — Нина взяла его за руку и посмотрела с такой нежностью, что внутри перевернулось. — Я боялась за тебя, я не хотела для тебя такой жизни. И я же тебя не уберегла. — Я сам в это вляпался, — Даня сильнее сжал ее пальцы. — Я люблю тебя больше всего на свете. — И я люблю тебя, милый. — Нина печально улыбнулась. — Я буду безумно по тебе скучать. Глаза обожгло, Даня быстро закивал и поддался вперед, сгребая ее в объятья. Его трясло всего, он чувствовал, как подрагивает мама под его пальцами, как оглушительно бьется ее сердце в унисон с его. Они никогда не расставались так, не зная, свидятся ли снова, смогут ли еще раз обняться, и теперь старались начувствоваться, впитать в себя такие знакомые тепло, запах и дыхание. Нина отпрянула, ослабляя хватку, и впилась своими оленьими в лицо сына, и Даня скользил взглядом, запоминая каждую черточку, которую и без того помнил наизусть. Ее глаза всегда были немного грустными, даже когда она смеялась, даже когда была совершенно счастлива, совсем немного, почти незаметно, но словно она потеряла что-то совсем давно, от чего так и не оправилась до конца. Отчего-то казалось, что теперь его собственные глаза станут такими же. Иногда нам просто приходится выбирать: что съесть на завтрак, какую профессию выбрать, какой дорогой пойти. Иногда нам приходится понять, что же важнее: друг или враг, ненависть или любовь, свобода или заточение, и иногда этот выбор дается очень больно. «Это не любовь, Ломанский. Любовь не выворачивает крылья, не выдирает с мясом саму сущность, не рвет остатки собственной воли. Это не любовь — всего лишь извороченная уродливая зависимость, не более. И это не стоит твоей души» — Так ты все-таки пожалела? — Я ушла, а он меня не вернул. Не о чем жалеть. Даня кивнул.

***

— Дэн, ну серьезно, — донесся из динамика голос Угловатого, — сколько можно уже? Танька ходит никакая совершенно, день рождения Рыжего проигнорировала. Скажи ей, что не злишься. В самом деле, не виновата же она в том, что произошло. Даня обозвал себя равнодушным недогадливым придурком. — Я позвоню ей. — Ага, — Угловатый раздраженно хмыкнул. — Так она и взяла трубку. Слухай, давай ты приедешь в школу, мы как раз Таньку сюда затащили несколько партеек сыграть. Мысли Дани сбились. Доводить Райсса сейчас, когда уже собрался сбегать, не казалось такой уж хорошей идеей. Но если не сейчас, то когда? Разве заслужила Птичка мучиться всю жизнь сознанием вины? — Я буду минут через тридцать. — О, так ты недалеко совсем? — Не дай ей уйти. Даня сбросил вызов, прислонился затылком к стене и скользнул взглядом по ярким белым лампам. Пальцы мелко дрожали и внутри крутило, как бывает перед каким-то важным мероприятием. Только сильнее, куда сильнее. Он посмотрел на дверь маминой палаты. Макс сказала, что документы на его имя давно готовы, и даже квартира присмотрена, и аттестат об окончании школы, а к вечеру будут готовы билеты на самолет. Все закончилось, есть ли смысл прощаться? Разве те объятия не были прощальными? — Мы ведь увидимся еще, ма? — он сморгнул непрошеную влагу и резко оторвался от стены. — Мы увидимся, ма. Больница находилась недалеко от школы, несколько остановок на маршрутке, и вот он уже бредет по знакомым коридорам. Уроки закончились, так что было пусто, особенно в восточном крыле. — Дан, — радостно протянул Угловатый, спрыгнул с подоконника и очень быстро оказался рядом. — Вот уж не думал, что ты вырвешься из-под опеки демона. Кроме них двоих в кабинете никого не было. — Пааша, — Даня осторожно сделал шаг назад, и Угловатый тут же нырнул под боком и захлопнул дверь. — Где Таня? — Даже по имени? — искренне удивился парень. — А Танька бухает коктейли с очередным ухажором. Ты уж извини, мне очень нужно было тебя вытащить. — Зачем? — Ты же будешь хорошим мальчиком, а, Дан? — Паша извиняюще улыбнулся, и Даня почувствовал, как к боку приставили пистолет. Он, конечно, не был специалистом, и не смог бы отличить настоящий от ненастоящего, но проверять на собственной шкуре не хотелось. Глаза приятеля полыхнули сталью. А ведь Даня видел эти глаза в их первую встречу и поразился тому, какие они жестокие. Но они встречались после этого сотни раз: курили у школы, играли в карты, ездили вместе в Питер, и глаза примелькались. Паша никогда не казался опасным: простой, весь «свой» какой-то, угловатый, немного несуразный даже, но он был выше и шире в плечах, и двигался с той же опасной плавностью, что Рысь и Мир. — Черт, — Паша запрокинул голову и как-то вымученно улыбнулся. — Я так не хотел, чтобы это был ты. Ты серьезно мне нравишься, но блин, некоторые приказы не обсуждаются. — Чьи приказы? — Даня интуитивно принялся очень медленно отходить от приятеля, а значит и от спасительного выхода. — Да, — тот махнул рукой и двинулся за ним, продолжая расслабленно держать его на прицеле. — Тебе это будет неинтересно. Даже мне неинтересно, если честно. Райсс многим не нравится, уж можешь мне поверить. Я серьезно пытался тебя выгородить, — Даня почувствовал лопатками стену и невольно сглотнул. Здесь не было ничего, чем можно было огреть взбесившегося парня. — Говорил, что лучше тебя похитить там или еще как использовать. — Паш, — какого черта, как обидно погибнуть из-за этого чертова демона сейчас, когда он почти сбежал. Парень поднял левую руку и ухватил Даню за подбородок, всматриваясь. — И чего это всех по тебе так клинит? — спросил он. — Хотя, — он приблизил лицо сильнее, — я, конечно, по девочкам, но мордашка у тебя симпатичная. Даня весь сжался, когда тонкие губы впились жестоким поцелуем, чужое тело впечаталось в его, а язык проскользнул в рот. Мир крошился и опадал к подкосившимся ногам острым стеклом. Что происходит? Вот сейчас самое время сделать хоть что-нибудь, ударить, попытаться сбежать, спастись. Только не стоять и не чувствовать того, как его целуют чужие губы. Не его губы. Но тело не слушалось, парализованное то ли страхом, то ли абсурдностью всей этой ситуации. А в груди все нарастала нехватка кислорода и перед глазами замаячили цветные пятна. «Ну же, Ломанский, дыши!» Он лишь увидел, как за плечом Паши что-то мелькнуло, и вот уже чужое тело резко оторвало от него, Даня услышал крик, выстрел, и бок обожгло острой болью. Кислород болезненными толчками проник в легкие, и Даня сполз по стене, чувствуя ладонью что-то теплое и влажное. Райсс выглядел страшно, и страшен он был в своем спокойствии. Даня видел — хотел бы, но не мог оторвать взгляд — Мир схватил Пашу за запястье и рванул, тот застонал и разжал пальцы, пистолет гулко упал на пол. — Райсс, — прошептал Даня, продолжая впиваться глазами. Шипя, Паша попытался вырваться из хватки, Мир ухмыльнулся, перехватил его за руку и рванул, от чего та неестественно выгнулась. Раздался хруст. Паша заорал — дурно, по-животному страшно. Даня увидел как в рваной ране мелькнула белая кость. Его затошнило. — Черт, Райсс, не надо. Паша перестал выть, заскулил и упал на колени. Мир ударил его ногой в челюсть, перехватил за воротник, потащил к батарее и приложил об нее головой — удар, удар, еще удар. Даня видел, как кровь заливает белое уже лицо, батарею, пол. Он видел с какой звериной жестокостью Мир продолжает уделывать уже не подающего признаков жизни парня. Признаков жизни? — Райсс, хватит! — Даня все-таки смог вскочить, отчего перед головой мелькнули серые мушки, и бросился вперед. Мир тут же сбросил парня на пол, перехватил Даню, прижал и с силой ударил Пашу ногой по лицу. Шея того неестественно вывернулась от этого удара, и Даня почувствовал, как липкий холодный страх скользнул вниз вдоль позвоночника. — Дай посмотрю, — каким-то неестественно-тусклым голосом сказал Мир, закрывая обзор собой, дернул рубашку вверх и осторожно прошелся пальцами по коже. — Царапина. — Какого черта ты устроил? — напряжение наконец хлынуло, уступив место истерике. Даня рванулся из крепких рук, которые обнимали так бережно сейчас и так жестоко выколачивали жизнь из человека секунды назад, и упал на колени рядом с телом. Лицо Паши было изуродовано: Даня видел стесанную кожу, мясо и кусочки черепа в густой крови, залившей все вокруг. — Он мертв? Мир устало вздохнул, перехватил его за пояс обеими руками и мягко поднял на ноги. Даня снова попытался вырваться. Истерика душила, но он не мог позволить себе сейчас позорно разреветься или так же позорно раскричаться. Он просто думал, что с ним Мир мог бы также, если бы ему повезло чуть меньше. Или чуть больше. Дверь скрипнула. Рысь невозмутимо щелкнул замком, прошел в кабинет и присел на корточки рядом с телом. — Черт, Райсс, ты же в курсе, что у мертвого мы ничего не спросим? — он поднял на них свои янтарные глаза. — В первый раз вижу, чтобы тебе настолько рвало крышу. Точно. Макс сказала, что крышу Миру рвет рядом с ним. Это какой-то гребаный замкнутый круг безумия. — Откуда ты здесь? — спросил Райсс, запуская пальцы в волосы. Даня отметил, руки у него в крови, а теперь и его собственная рубашка. — Парни перехватили рыжего пацана из твоего класса, — Рысь вытащил телефон и принялся набирать номер. — Пообрубали ему пару пальцев, тот запел соловьем. Да, Валерий Петрович? Нам бы в школу вашу бригаду, только не в полном составе, чтобы тихо. Нам все-таки еще здесь учиться. — Он сбросил вызов и продолжил, словно и не прерывался. — Кто вообще использует школьников для серьезных дел? — Я же тебя использую. — Хмыкнул Райсс. — Ты сможешь отвезти Даню домой? — Я Димку оставил на крыльце. Он забросит. — А не боишься, что он обо всем узнает? — Даня схватился руками за подолы рубашки и потянул, демонстрируя кровавые разводы. — А чего узнавать? — Рысь пожал плечами. — На тебя напали, Райсс тебя спас. Да он почти герой. Даня сжал губы и повернулся к Миру. Тот снова хмурился. — Я хочу, чтобы ты меня отвез. — Нет. — Тогда я подожду, и меня отвезет Рысь, — Даня упрямо вскинул подбородок и скрестил руки на груди. — Хочешь посмотреть, как разбираются с трупом, детка? — Вот такой у меня фетиш, — Даня скосил глаза на окровавленное тело, и его передернуло. — Кот, — раздраженно прошипел Райсс и сгреб его в охапку. — Тебе обязательно меня раздражать сейчас? Даня только уставился в чертовы глаза. Мир сдался. Отпустил и пошел к двери. Когда дверь за ним захлопнулась, Даня обернулся к Рыси. — Какого черта с ним творится? — Ну, знаешь, Райсс у нас не каждый день влюбляется, — тот смотрел на него внимательными глазами. — Ты бредишь. — Видишь ли, Данил. Есть люди, как ты, для которых эмоции это вполне нормально. А есть люди как мы с ним, и у нас с эмоциями очень сложно. Диме просто повезло, что я люблю его уже очень много лет и знаю, как с этим справляться. У Райсса такого опыта нет. Пока ты для него не целый мир, а всего лишь слабость, от которой он никак не может, а главное не хочет, избавляться. — Хочешь сказать, что он и для меня опасен? — Если честно, то я удивлен, что он не убил тебя давным давно.

***

— Почему так долго? Даня медленно пристегнул ремень безопасности, руки все еще потряхивало. Больше всего хотелось истерично смеяться, и, кажется, именно этим он и займется, когда все закончится. — Мы говорили. Рысь рассказал мне кое-что интересное. — И что же? — с легким раздражением в голосе уточнил Мир, трогая машину с места. — Потом. За окном понеслись привычные уже улицы. Как-то незаметно он успел полюбить это место, конечно, больше благодаря людям. По этой дороге его тащил на себе Воробей, а еще они сотни раз ходили по ней после уроков, когда Даня просто провожал друга до дома или же наведывался в гости на Ленину стряпню. И со Славой они ходили здесь же, когда он провожал ее до автобусной остановки. И к торговому центру тоже по этой дороге, когда они с Макс прогуливали вместе уроки. У него не осталось никого из них. Только Райсс — его гребаный целый мир. — Как ты узнал, где я? — Был около входа в больницу, когда ты выскочил из нее. — Что ж не схватил и не вернул обратно? — Хотел дать тебе немного свободы. — И поэтому пошел за мной? — Даня скептически приподнял бровь. — Я же сказал немного, — Райсс хмыкнул. — А ты даже с этой крупицей умудрился вляпаться. Даня откинул голову назад и прикрыл глаза. Мир убил человека, только что этими руками он убил человека. Так, словно делает это каждый день перед завтраком. Райсс — чудовище, но почему-то только с этим чудовищем он чувствует себя на своем месте. Тонкая спина в бордовой футболке снова скрылась за ожившей тенью. Он заслужил это. Он сам это заслужил. Даня поднял руку и нащупал сережку в брови. Мир даже ничего не возразил, когда Даня сказал, что ему нужно домой. Лишь приник к губам так отчаянно, что в груди снова заныло. На кухонном столе Даня обнаружил пакет с документами. — Серьезно? А если бы я пришел с этим демоном, и он это увидел? Райсс хоть раз был в его квартире? Почему Райсса никогда не было в его квартире? Холодные струи воды заставляли верить, что трясет его не от страха. Потом Даня лихорадочно собирал самое необходимое, глупо сбегать с огромной поклажей. К тому же судя по наличию банковского счета открытого на Андрея Воробьева, деньгами на первое время Макс его обеспечила. «Если Райсс тебя поймает, Ломанский, он тебя убьет». Даня вгляделся в зеркало. «И чего это всех по тебе так клинит»? Обычный же, нет? Волосы уже отросли, неровные кончики закрывают лопатки — совсем светло-русые, летом выгорают на солнце почти до белого, глаза такие же светлые пронзительно-серые и чертовы черные ресницы девчачьей каймой. Паша не понимал, и он тоже не понимает. Упрямый, трусливый, жалкий. Не в состоянии уберечь тех, кого любит. И даже на то, чтобы любить смелости не хватает. Райсс сидел на широком подоконнике, опустив ноги и прижавшись затылком к стеклу. — Кот, — он протянул вперед руку, подзывая к себе. — Мир, — Даня подошел, сильные руки тут же обвили талию и прижали — Райсс оторвался от стекла. — У тебя сердце так бьется. — Бешусь, когда вспоминаю, — парень тоскливо усмехнулся. — Я даже не знаю, почему это сделал. Потому что он целовал тебя или потому что пытался убить. — Рысь сказал, что ты любишь меня. Мир вздрогнул всем телом, замер, а потом прижал еще крепче, так, что Дане стало трудно дышать. Но предательское сердце забилось быстрее — любит, черт возьми, ведь правда. — Какого же черта он мне об этом не сказал? Как будто я мог сам догадаться. — Такое не всегда легко понять. — А ты бы понял? — черешневые глаза с жадностью впились в лицо, и Даня отвел взгляд. — Можешь сделать кое-что для меня? — Что? — Не могу сказать сейчас. — Ты серьезно? — Райсс усмехнулся. — Предлагаешь мне сначала пообещать, а потом вляпаться непонятно во что? — Ты уже вляпался, разве нет? И неужели есть что-то, чего ты не можешь сделать для меня? — Ты слишком высокого о себе мнения. — Так Рысь не прав? Даня точно знал, что ходит по краю, и так же был уверен, что без этого обещания у него нет никаких шансов. — Хорошо, кот. У тебя есть одно желание. Любое. Я тебя слушаю. — Я люблю тебя. Мир смешался: Даня видел как замешательство ложится на правильные черты, но вот уже в глазах разгорается черное пламя. — Повтори, — осипшим голосом потребовал Райсс, впиваясь требовательным взглядам в лицо, словно выискивая ложь. — Я люблю тебя. И внутри распустилось что-то совершенно-теплое, мягко толкнулось под ребрами и стало почти больно от того, что не вместить такое огромное в маленькую грудную клетку. И это теплое забилось настойчивее, болезненнее, словно мстило за то, что его столько времени забивали в самую глубь, не желая выпускать на волю. Ну вот, выпустил. Мир соскользнул на пол, развернулся и легко усадил Даню на подоконник. — Еще раз, — прошептал, наклоняясь к его лицу совсем близко, и Даня задохнулся от того, как сбилось дыхание этого демона, и от этого жадного желания в голосе. — Люблю тебя. — Чертов кот, — обреченно выдохнул Мир в самые губы и поцеловал. И в душе возликовало, и Даня поддался всем телом навстречу этому поцелую. Да, только эти губы, черт возьми. И желание пожаром загоралось внутри, горячими волнами оседая внизу живота. Даня вцепился пальцами в плечи своего демона и обхватил ногами, отчего Мир глухо зарычал в поцелуй, дернул бедра на себя, и Даня тихо застонал, скользя руками по груди. Пальцы не слушались, когда он лихорадочно пытался расстегнуть пуговицы на рубашке — до отчаянья хотелось больше, чтобы кожа к коже и сердце к сердцу — а лучше в это самое безумное сердце, свернуться калачиком и гонять по телу кровь, и остановиться потом в один миг, навсегда замыкая их обоих в холодном мертвом куполе. Жуткое желание, неправильное, но лучше так, чем разбивать это самое безумное, чем учить его этой боли и самому учиться с этой болью жить. Может быть не так уж и плохо все закончить сейчас? Мир сам избавился от рубашки, стянул футболку с Дани и притянул, торс к торсу, отрывая бедра от твердой поверхности, и вот он почти полностью на его руках. И Даня плавился от этого жара чужой кожи на своей, от ощущения перекатывающихся мышц под пальцами и губ на губах, шее, ключицах. И в этот раз было совсем не так. И Даня не пытался причинить как можно больше боли, он откровенно ластился, ловил поцелуи, дарил свои, прижимаясь ближе и полностью терялся, прогоняя из головы все мысли. И было только это единственно-важное, сжигающее, и дрожали кончики пальцев, и бежали по всему телу мурашки от скользящего горячего дыхания. Райсс легко стянул с него мягкие домашние штаны, потянулся к своей молнии на джинсах, впился в губы: снова бесконечно-сладко, заставляя сошедшее с ума сердце заныть и потянуться навстречу, словно возможно вырваться из груди и найти себе новый дом. И Даня целовал в ответ, касался языком чужого языка и облизывал немного шершавые губы. Этого было мало, всего слишком мало: этой жадной черешни и запаха кофе, и жара, что окутал каждый сантиметр кожи. Мир приподнял его бедра, отчего Даня чуть откинулся назад — затылком к холодному стеклу — вошел медленно, удерживая взгляд, и стало совсем невыносимо. Даня закусил губу, сжал пальцами край подоконника и подался навстречу сам, отчего Райсс глухо зарычал и улыбнулся этой своей садисткой. — Не закрывай глаза, — требовательно сказал он и толкнулся больно, резко. — Хочу, чтобы ты видел. И Даня не отрывал взгляда, и ничего не существовало, только этот жар внутри него и эти дьявольские глаза, и разрывающее под ребрами. Мало, слишком мало всего. Даня застонал. — Хочу, — прошептал он, видя как еще темнеет что-то в безумных глазах. — Еще хочу. — Да, котик. И Райсс ухватил руками и вжал Даню в себя, тот обвил ногами и прилип, вцепившись пальцами в спину и зубами куда-то в плечо, и Мир вколачивался яростно, жадно, утверждая свои права на это тело, привязывая к себе сильнее, словно это возможно. — Миир, — выстонал Даня, когда Райсс протиснул руку меж их телами и с силой провел ладонью по члену. — Я люблю тебя, — скользнул на ухо тихий шепот, и внутри что-то щелкнуло и осыпалось, оставляя после себя совершенно оголенное, чувствительное к любому слову и взгляду, а Мир смотрел, Мир смотрел так и так говорил, — я уничтожу любого, кто попытается тебя забрать.

***

Рвало в ошметки, ломало ребра, выворачивало внутренности. Оглушало. И там, за всем этим штормом животной ярости — слишком глубоко, чтобы добраться — выло тихо и протяжно на одной ноте: тоскливо, обреченно. Он смотрел на окровавленные пальцы и не чувствовал, как глубокие, влажные, сочащиеся алым борозды, вспоровшие грудь до самого мяса, жгут кожу. Он только знал, что под этой кожей все еще жило и болело. Он только хотел убить это. Он мог бы, только бы добраться, и если не когтями, то лезвиями, кто сказал, что нельзя вырвать из груди это бьющееся, кто придумал, что без сердца нельзя жить? Нельзя жить с этим удушающим, застилающим разум, нельзя жить с этими ощущениями чужой кожи на пальцах. Нельзя жить с этим: «Я люблю тебя» в пожирающих словно рак воспоминаниях. А без сердца он проживет. Дверь едва слышно скрипнула, и он бросил вверх больной горячечный взгляд. Рысь встретил этот взгляд спокойно, на секунду лишь прикрыл глаза, а потом уверенно прошел в комнату. — Я запретил приходить. — Не хотел, чтобы ты здесь сдохнул, — сказал Рысь, сел рядом на колени и положил рядом аптечку. — Сиди смирно. Райсс замер. Цеплялся глазами за уверенные руки протирающие кровь, обрабатывающие раны, прикладывающие бинты. — Макс все норовила прорваться, но я ее не пустил. — Сказал Рысь, закончив, и толкнул аптечку в сторону. — Это было сложно, учитывая, что у нее есть ключи. — Ясно, — Райсс закрыл глаза — перед ними тут же вспыхнули ярко-синееющие. — Можешь идти, обещаю не подохнуть. Рысь подхватил с пола скомканную в пятнах крови бумагу, развернул. Мир знал, что там, изучал ее весь день, помнил каждый завиток четкого почерка «Я желаю свободы», помнил, как сжимал в кулаке часами, разворачивал и смотрел снова, словно надеясь, что надпись изменится, что чертово желание гребаного кота станет другим. Но кот желал свободы. — Ты поэтому его не ищешь? — Я обещал ему. Какое вообще значение имеет это обещание? Почему не сорваться, не найти, не запереть, чтобы не видел никого кроме него, чтобы не осталось никакого выбора? Почему это вдруг стало таким важным — желание какого-то кота? С каких пор он показывает людям свои слабости? — Какого черта ты здесь делаешь, Рысь? — зарычал он, впиваясь злобным взглядом, сжимая кулаки в бессильной ярости. С каких пор его не стоит бояться? С каких пор чертова боль делает кого-то менее опасным? — Ты мой друг, — спокойно ответил Рысь, и что-то мелькнуло в этих обычно равнодушных глазах. Понимание. Райсс замер. Потом ткнулся лбом в Рысье плечо и завыл.