Ashes and dust

Алек никогда не чувствовал себя таким одиноким, но в то же время таким свободным. И веселье, и люди, и чувства, — все казалось таким пустым и дешевым. Выворачивая карманы старого пальто, Алек, казалось, отчаянно искал в Лос-Анджелесе собственное счастье [Магнуса]. И оно, как стало понятно теперь, не стоило ни порванного кармана, ни той пустоты, оставшейся на месте души. Этот город не спал. Сколько Алек себя помнил, Нью-Йорк был таким же. Он пах сигаретами и страдал от музыки примитивных и демонов, запускающих свои грязные лапы в поиске наживы. Лос-Анджелес ни на одну ночь не смыкал своих полупрозрачных век. Даже когда тучи встречались у края неба, и дождь, казавшийся таким несчастным и озабоченным собственным одиночеством, начинал стучать по разбитым машинами дорогам, город бодрствовал болезненной бессонницей. Алек не замечал обратной стороны жизни. И в одну минуту, в одну крошечную минуту, когда Магнус сделал последний шаг в сторону, отделившись прочь от Алека, сигаретный дым, и люди, такие грязные и порочные, словно застряли во времени. Алек не мог ни думать, ни двигаться, ни дышать. Что-то замерзло в его груди, и мир, накренившись, остановился вместе с ним. Но потом вновь забурлил жизнью, совсем иной, на улице снова запахло грязью и сигаретами, заиграла музыка. Город проснулся, а Алек — нет.

***

Наступил новый день. Унылый и бесформенный, такой, каким создал его Алек. Лайтвуд больше не скрывался от мира. Стилус был спрятан далеко в шкафу, на втором дне чемодана, который он больше не откроет. По крайней мере, он так поклялся. Клинок серафимов, лук и стрелы и вовсе лежали в сейфе, код от которого он тут же выбросил [запомнил].

***

Лос-Анджелес ярок, игрив, нахален и напоминает Лайтвуду Магнуса. Порой у Алека сбивается дыхание, он даже откидывает капюшон, чтобы оглядеться вокруг. Пальцы нефилима ледяные, бледные; Алек бродит по городу, что-то кропотливо выискивая. Не счастье, уж точно. Просто якорь, чтобы закрепиться здесь и хотя бы не чувствовать себя так чертовски одиноко. И он находит, цепляется за тоненькую нить. Короткую идею, неожиданно всплывшую в его голове. Жить настоящим и забыть старого себя. Однако он никак не может влиться в бешеный ритм города. Люди здесь совершенно другие: до ужаса вежливые, заботятся о собственном имидже, расступаются в стороны, чтобы невзначай не толкнуть кого-то. Слишком тошные, по мнению Алека. Они бесконечно курят и пьют для бодрости латте, смеются громко и неестественно, а вечером собираются компаниями в барах и пьют. Уходят лишь под самое утро, уставшие и разбитые, не обращая внимания на огни вокруг. А огни горят, без толку тратят энергию, а люди проходят мимо. Привыкли. Алек долго наблюдает со стороны, часто вздыхает, не ест два дня, а не спит — и вовсе три, и привыкает. Руны на его коже постепенно меркнут, ангельская сущность словно слабеет, и человеческая часть тоскует по дому и по Магнусу: по его взъерошенным волосам и нахальной улыбке. Алек уверен, что любит. Память отказывает ему, отрицает расставание с магом, таким ярким и сияющим, противоположным. Как Лос-Анджелес. Поздно ночью Алек идёт в свой новый дом. Это маленькая квартирка в центре города. Обои в ней простые: белые и гладкие; окна— широкие, обращены на солнечную сторону. Алеку уютно почти так же, как в квартире в Бруклине. Но здесь не пахнет свежесваренным американо, который Алек просто ненавидит, и приторными специями, нет Мяо, вечно взбирающегося ему на колени и мурчащего, как настоящий трактор, и, самое главное, нет Магнуса. Алек ложится лишь под утро, сонно пялясь в окно, и почти засыпает. Но город просыпается, восстает из пепла, смога и сигаретного дыма вновь, не спрашивая у Алека разрешения. Лайтвуд уже ненавидит новый день.

***

На четвертый день после своего внезапного переезда Алек чувствует жжение. Настолько сильное, что охотник [больше нет] сгибается пополам, садится на пол и тяжело хрипит. Глаза его широко открыты. Лайтвуд ненавидит магию. Точнее, когда на него воздействуют таким способом. Скорее всего, это весьма не опытный маг или колдунья ищет его по заказу родителей, которые даже и не догадываются, что он снял все деньги со своего резервного счёта и сбежал сюда, как последний трус. Когда приступ прекращается, Алек утыкается лицом в пол и безумно хохочет. Ситуация кажется ему до ужаса комичной. Внезапно он замолкает и, зажмурившись, ударяет кулаком по паркету. На смену тупой боли приходят бессилие и отчаяние.