Ashes and dust

      Алек не знал никого из Лос-Анджелеса — ни охотников, ни нежить, — и когда вдруг ни с чего нефилимы строем выдвинулись на улицы города, дело приняло новый оборот — был задействован здешний Конклав. И как бы надежно ни скрывался Алек, всеобъемлющие и вездесущие руки Конклава схватили бы его за шкирку. Охотники, наверняка науськанные по указу Нью-Йорка, как бездушные машины петляли по всем районам, зорким глазом выискивая пропавшего. И Алек один раз едва не попался им прямо в обёртке и праздничным бантом на верхушке: он шел за продуктами и совсем забыл об осторожности. Быть схваченным ими означало полную, безоговорочную капитуляцию со всеми вытекающими из нее последствиями — разбирательствами, упреками и слезами женской части семьи, включая Клэри. Кто знает — возможно, пришел бы и Магнус, с тоскливым взглядом и дрожащими пальцами, он бы стал молить Алека о прощении и, заламывая руки, долго и пронизывающе смотрел. Но Лайтвуду не были нужны подачки семьи, и тем более Магнуса. Кому же был нужен тот, чьи открытые раны пульсировали не останавливающимся потоком крови?

***

      После тяжелой болезни, изрядно помотавшей и наигравшейся вдоволь, наступает период рецидива. Мир загорается, и пожар отражается в глазах, и пепел, что прежде парил вокруг, оседает на пол. А затем всё гаснет окончательно и бесповоротно, и все, что происходит, можно смело окрестить точкой невозврата. И никакой хирург больше не в силах поставить на место вываливающиеся шестеренки, то ли больше не подходящие по размеру, то ли сгнившие и ветхие. И вроде бы еще играет улыбка, а в душе черви доедают последнее, что от тебя вообще осталось. И всё, что только можно сделать, — это подбросить им корма.       Алек совершил немыслимое — улыбнулся самому себе и даже сделал с десяток отжиманий. Кофе был не нужен: внутри итак все искрило и блистало в предвкушении прекрасного. Весь день Алек сиял и вроде как даже позволил себе сбросить ненавистный капюшон — ощущение выздоровления не покидало его. Метро кишело людьми: Лайтвуд и сам не знал, почему все вдруг одновременно перестали ему быть противны. И синие глаза его смотрели вперед: Алек перестал шататься. Встать с колен и прошептать самому себе утешения — дело не из простых. То же, что подпрыгнуть до лампочки и обжечься, мимолетно коснувшись раскаленного стекла. Наблюдать за кипящей вокруг жизнью стало привычкой — выбываешь из игры, но остаешься до конца, иначе забудешь и перестанешь быть человеком. Но снова вольешься обратно, и прошлые ошибки, промахи обязательно напомнят о себе.       Алек, откровенно говоря, скучал: когда кончились и терпение, и интерес, он резко развернулся и, глядя только под ноги, тяжело зашагал домой. Если это место можно было назвать таковым.

***

      Когда по пути Алека с ног до головы обдало грязью из-под колес проезжающей машины, в голове тревожно зазвенел первый колокольчик, и туман, что прежде отпустил, опять вгрызся в изрядно потрепанное сознание с новой силой. И впору бы послать его к черту, да вступил в права рецидив, и Алек, попытавшись в последний раз изобразить подобие ухмылки, что вылилось лишь в странную гримасу, остановился резко, мягко дотронувшись пальцами губ, прикрыл глаза. Пахло выхлопами и разбитыми сердцами, и всё вокруг, что казалось утром бесконечно прекрасным, увяло, оставив после себя еще сладкий, но гнилой запах. И то ли Лайтвуду казалось, то ли небо и в правду обрушилось всеми своими многотонными сводами, и, давая воздуха лишь на пару вдохов, вновь давило на грудную клетку. Алек даже и подумать не мог, когда уезжал, что вовсе не залечит сердце, а порвет его собственными руками вместе с прожилками и клапанами. Казалось, что обрести свободу — это порвать ржавые цепи и пуститься в бег, насколько позволят слабые ноги. Периодически спотыкаться и оборачиваться с безумным взглядом. Но любовь, такая безмерная, такая чистая и всеобъемлющая, оказалась сильнее и ржавых цепей, и ветра, предвещающего такую нежеланную свободу, и самого Алека.

***

      Дома было тихо. Алек называл такую тишину свинцовой: слух наливался металлом и различал лишь одно сплошное гудение, неразличимое и гулкое, оно плотно обвивалось вокруг шеи и душило, подобно гадкой змее. Алек понял, что что-то не так, когда раздались чужие шаги, тихие и неуверенные. Лайтвуд, шагая в сторону спальни, резко выдохнув и трижды споткнувшись о собственные ноги, черт бы их побрал, резко остановился. Колени его задрожали, и вся боль, копившаяся до этого где-то на задворках, расплескалась; взгляд его затуманился. — Магнус?       Алек встал поодаль, наблюдая за тем, как на его кухне сидел Магнус, отчего-то разбитый и наспех заклеенный скотчем, неумело заштопанный по бокам кривыми и толстыми стежками. Лайтвуду вдруг стало жаль того, но он не посмотрел ему в глаза и лишь сильнее ссутулился. Все его усилия выглядеть сильным рассыпались прахом, когда Магнус поднял голову. Выглядел он изможденно, не лучше Алека: тронешь — взгляд потемнеет, а сам Магнус померкнет и съежится, точно чувствуя, как фонит болью от Алека. — Пришел, чтобы забрать меня? Это все Мариза? Сколько она заплатила тебе за это?       Магнус открыл рот, силясь что-то сказать, но в глазах его, в обессиленных повисших руках в каком-то особо жалком жесте было что-то болезненно осунувшееся, и это заставило Алека замолчать. Знакомое чувство сдавило горло: Лайтвуд выдохнул с еле слышным стоном, так по-алековски. Магнус резко встал и пересек разделявшее их расстояние: на какие-то пару секунд Алеку даже показалось, что тот вот-вот ударит его, но Бейн лишь склонился над ним и жалобно, почти умоляюще прошептал: — Вернись домой, Алек.       Но дома у него больше не было. То самое небо цвета глаз Магнуса, пропахшее черникой и еще Бог знает чем, снова рухнуло, и Алек зажмурился, сжав кулаки. — У меня нет дома, Магнус. Больше нет.       Лайтвуд больше не контролировал себя: сполз на пол и прижал колени к груди; глаза его, прежде сверкавшие чистым хрусталем, погасли и стали стальными, но все еще с тем же оттенком. — Тебя ждет семья, Александр.       Алек, впившись руками в петли брюк, стиснул зубы. — Семьи у меня тоже нет.       Магнус присел и опустил взгляд. Механизм внутри него, до ужаса рассчитанный логарифмически, с усилием и кровью, треснул: сломанный Алек был в тысячу раз хуже Алека из собственной фантазии — вылечившегося от Магнуса, улыбающегося своей смущенной улыбкой, так привычно, так искренне, не на публику, как Джейс, а лучисто — и теперь больше не Магнусу, а всему миру, — такая улыбка была бы подарком. — А что же теперь у тебя есть, Алек?       Нефилим выдохнул, его поджатые губы стиснутые в узкую полоску, побледнели. Все то, что на протяжении месяца дробило его, нещадно прижимая к холодным металлическим стенам, вылилось разом. — Душа. Рваная и покалеченная, — прошептал Алек.       Магнус придвинулся ближе: его не зажившие руки, перемотанные белоснежными бинтами, легли Алеку на плечи, и тот вздрогнул, быстро подняв взгляд. — Но твоя. Все еще твоя.       И Магнус не сдержался: его ладонь легла Алеку на затылок, и Лайтвуд, чувствуя, что совершает глупость, все же позволил тому придвинуться совсем близко. Магнус коснулся губами его губ, и у Алека сорвало крышу — цепляясь за манжеты рукавов Магнуса, он ответил на поцелуй, горячо, истосковавшись, исследуя языком узкие складки на губах, их руки сцепились в какой-то яростной хватке. Алек задрожал и прижал его к себе с новой силой. И громкий гул, и смог, напрочь въевшийся в волосы, и весенняя ненавистная капель, — исчезло все.       Губы Магнуса — пепел и мята, наркотик, вызывающий дикие галлюцинации. Алек отшатнулся как прокаженный и выставил руки перед собой, выстраивая между ними нерушимую стену. Магнус теперь точно рассклеившийся по своей же, черт возьми, глупости, выпрямился; руки его безвольно повисли, сам он весь как-то померк. — Я не вернусь в Нью-Йорк. Я отрекся от него.       Магнус знал, что не отступится: сегодня, завтра или через неделю, но Алек вернется. И пусть не для него, для семьи. И то было его главной ошибкой. — Не ищите меня. Передай моим родным, что я не вернусь.       Солнце, целующее горизонт, спряталось, и в город единым строем, отточенными движениями вошли сумерки. Магнус щелкнул пальцами и исчез, оставив после себя пыльную дымку. Алек спрятал лицо, уткнувшись в колени, и медленно, словно в сомнении, прошептал о любви. Но он так и не узнал, что-то же самое осипшим голосом в центре Нью-Йорка прошептал Магнус Бейн.