Узы дружбы

"Всё ещё живой? А верится с трудом..." - такова была последняя мысль в отключающемся сознании и далее - мрак. *** Едва выглянув из камеры, чтоб оценить обстановку, Гробовщик, казалось бы привычный ко всему, едва сдержал брезгливую гримасу и отошёл от входа. Нет, так просто соваться в тот гипер-гадюшник у него не было ни малейшего желания, тем более он слишком берёг свои любимые сапоги, чтобы сейчас так просто шлёпать по кислотно-разъедающей камень коридора слизи, оставленной после себя удирающим в своё логово раненым чудовищем. Слингби просто несказанно повезло, что ни его, ни Нокса не задел ни один реальный щуп Твари, иначе было б страшно представить - что могло произойти с чувствительной кожей шинигами после такого прикосновения. Но Эрик и Рон сейчас далеко и над ними колдуют медики, сапоги... сапоги дело наживное, чёрт с ними, если быть уже честным напрямую. Легенда чуть прикрыл веки и вызвал в памяти образ ученика. Где он, где его искать, и... жив ли он вообще? "А-ах-х-х..." Гробовщик распахнул глаза и в темноте они вспыхнули так, что зеленоватый отблеск их на миг отразился от стены. Резко нагнувшись, Легендарный схватил с пола цепи, что ранее разнёс по частям пилою Слингби, обмотал этими обрезками обувь, и более не колеблясь, вышел наружу. Защищённый таким образом от непредвиденного скольжения и от преждевременной потери подошв, он широко зашагал по следу, уводящему его вглубь подземелий. Конечно, тяжесть железа снижала скорость, но седовласый не обращал на это никакого внимания, не это занимало его мысли. Затихающий во тьме стон принадлежал его бывшему стажёру и этот слабый зов Уилла придавал Хороняке сил; прекрасно ориентируясь в темноте благодаря своему натренированному на все случаи жизни зрению, он спешил и добрался до развилки раньше, чем Тварь успела скрыться в темноте окончательно. В том самом коридоре ещё слышалось хлюпанье и чавканье спешащего забиться в укрытие монстра, а пол был укрыт слоем слизи ещё более густым, чем у камеры. Вонь стояла такая, что сшибало с ног, и лицо Гробовщика исказилось гримасой смешанных эмоций: отвращения и какого-то демонического наслаждения предстоящим поединком. Он не имеет права оставлять Это в живых, он просто не имеет права. И он не оставит. Оторвав от рукава приличный кусок ткани, экс-шинигами замотал им рот и нос и со свистом выдохнул: - Не спеши так, голубушка, наш разговор только начинается. Легенда уже твёрдо знал, что делать дальше. Сконцентрировавшись, абстрагируясь от окружающей его мерзости, он вызвал свою Косу и с гордостью осмотрев её, хмыкнул. Великое оружие Смерти на сей раз претерпело кое-какое изменение: в серебристое, мерцающее, словно лунный серп в небесах лезвие умело была вплавлена Печать Соломона, Гробовщик немало потрудился, чтобы сберечь и свою Косу, и амулет, объединяя их без вреда для обоих предметов, и итогом его экспериментов стало поистине могущественное оружие, равного которому в этом мире найти было невозможно. Близкое присутствие Адской твари зажгло Печать медно-алым светом и Коса, вбирающая мощь пробуждающегося амулета, слегка подрагивала в сильной ладони Хороняки. Сила эта передалась и самому жнецу; более не колеблясь (да и не желая ждать, пока цепи на ногах окончательно развалятся), Легендарный шинигами тихо, торжествующе рассмеялся и прянул вслед Врагу с лёгкостью гончей, настигающей добычу. Конечно, его приближение не осталось незамеченным: навстречу Гробовщику уже неслись пучки живой вонючей слизи, но одного взмаха и удара усовершенствованной Косы хватило, чтобы Тварь поняла - за ней пришла сама Смерть, та самая, которая так долго была подательницей благ и которая сейчас отнимет у неё всё, вплоть до жалкого существования в этом и других мирах. Кислота, без усилий пожирающая плоть и камни, не оставила на сияющем Серпе даже следа, жар Соломоновой Печати до капли высушил склизлые потёки, разлетающиеся в стороны вместе с щупальцами. Избежав столкновения с тающими ошмётками, Легенда перехватил Косу поудобнее и, сделав новый замах, бесстрашно врезался в самое тело Твари. Всё вокруг заполнилось хаосом. Оглушающий, рвущий барабанные перепонки крик Твари, отовсюду льющиеся потоки кислотной крови, вонь стояла такая, что резало глаза и Легендарному пришлось их закрыть, оберегая зрение. Однако даже вслепую он работал косой с непередаваемой ловкостью, словно очерчивал вокруг себя сияющую сферу, внутрь которой не попадало ни капли смертоносной жижи. Непревзойдённый боец, он не оставлял своему противнику ни единого шанса, за века Тварь настолько разленилась, разжирела и разрослась, что теперь ей не хватало ни опыта сражений, ни проворства, ни сил противостоять натиску. Легендарный проходил сквозь тело гигантского Слизня, как проходит раскалённый добела прут через кусок льда, разрезая его тушу надвое. Оставшиеся позади Воина куски с шипением и омерзительным бульканьем пузырящимися ручьями растекались по подземью, не в силах более слиться воедино, навсегда разъединённые силой Печати. Сама подземная тюрьма сотрясалась в конвульсиях, как живая, вторя агонии своего Хозяина, за спиной Гробовщика, запечатывая ход, рушились своды, подточенные временем и слизью гадины, только думать о том - как выбраться потом отсюда, времени не было. Легенда двигался, почти не снижая скорости, всё вперёд и вперёд, но, в отличие от Эрика, совсем не упоение боем придавало ему сил. В самом сознании, перед мысленным взором Гробовщик держал образ Ти Спирса, он знал, ощущал всем существом, что каждый шаг приближает его к спасению молодого шинигами. Конечно, он не ждал, что в самом конце этого бега с препятствиями его, как приз, будет ожидать Уильям, завёрнутый в праздничную бумагу, но то, что без умерщвления Твари не будет возможности найти ученика - о, в этом Гробовщик не сомневался. Кончина чудовища была предрешена. Душераздирающие вопли становились всё реже, сопротивление всё слабее, и Хороняка, наконец позволивший себе открыть глаза, внезапно увидал перед собой пульсирующий сгусток мрака - сердце монстра, если у такового могло вообще иметься сердце во всех смыслах этого слова. Словно чёрное солнце, агонизирующая тьма выбрасывала в пространство яростно извивающиеся чернильные протуберанцы и теперь становилось понятно, как Тварь так лихо могла управлять тенями подземелья. Но Легендарный долго на это зрелище любоваться не стал; в отличие от шаблонного литературного приёма, где герой или злодей перед решающим ударом останавливались и произносили в пространство нечто пафосное и бесполезное, экс-шинигами просто сделал последний рывок и, прорвав Косой беснующуюся завесу, позволил живой мгле поглотить себя, проникнув в сосредоточение жизненных сил Твари, чтобы раз и навсегда разделаться с проклятым созданием... *** Тишина. Покой. Безвременье. Ничто. Это конец? *** Он парил в вакуумном безграничном пространстве, без света, звука, движения и без какого-нибудь намёка на время. Ему было ни холодно, ни жарко, не было больно или приятно. Он существовал, как чья-то мимолётная и забытая мысль, как глупое семя, запрятанное в земные недра с шансами проявить себя один на миллион. Сложно было сказать - радовало это или огорчало. Он есть - и ладно. Ну а как он сюда попал, что этому способствовало и как можно выбраться отсюда - всё это для него было несущественно. И так, казалось, будет навсегда. Он даже не смог понять, что произошло в какой-то миг. Бестелесный, бесполезный и не рождённый, Он вдруг ощутил чьё-то присутствие. Нечто/Некто возникло из Ниоткуда и теперь плывёт/летит/идёт с ним рядом, так же недоумевая и теряясь в догадках о том - кто с Ним теперь рядом. Оно было полностью аналогичным ему, такое же потерянное и не знающее ничего не только об окружающем его пространстве, но и о самом себе. И Оно не несло в себе опасности. Оно, скорее... страдало. Как это осозналось - было неизвестно. Но Это действительно не было таким равнодушным, оно испытывало что-то, что было плохо, но отчего? И тогда у него появилось желание приблизиться к этому Нечто и... облегчить его страдания, от которых самому становилось не по себе. Сделав над собой неимоверное усилие (а может быть оставшись на месте и просто силой желания приблизив Это к себе) он ощутил, как расстояние между ними сокращается. И Нечто тоже ощутило это. Они оба даже не видели друг друга, но всё-таки присматривались, принюхивались, как два слепых пса и постепенно наполнялись радостью от осознания, что они - не одни, что они чувствуют присутствие и вспоминают то, что ранее казалось невозможным. Страдания Неизвестного постепенно затихали, сменяясь удивлением, потом облегчением, а потом - восторгом, и это всё нравилось его собеседнику ничуть не меньше. Как нравилось чувствовать то, что именно Он дал неизвестному возможность отвлечься от плохого, заменяя это на хорошее. Как Он понял, что хорошо и что плохо? Вспомнил? Знал с самого начала? Им хотелось говорить друг с другом, они вспоминали, что есть слова, которые помогут познакомиться, но знать - одно дело, а применять на практике - другое. Так они и парили в темноте, стараясь всеми силами донести друг до друга то, что хотят. И самое чудесное, что им это удавалось. Оба неизвестных ни себе, ни мирозданию завязали разговор без слов, прикосновений и видимых действий, но этот диалог был прекрасным и совершенным, они наслаждались им сполна. Причудливый танец для двоих всё более захватывал и оживлял их, вот они уже улавливают ритмику движений друг друга, вот они сами задают темп и ход танца, меняясь ролями ведущий/ведомый, они уже смеются, ощущая, что всё ближе друг к другу и вместе движутся вперёд, приближаясь к чему-то и знакомому, и не знакомому одновременно. И когда внезапно на их пути возникло третье Нечто, такое же слабое и одинокое, как они до их встречи, то они сделали всё возможное, чтобы заинтересовать, обласкать и принять его в свой круг. И вот уже танец становится активнее, у каждого из них начинают проявляться свои особенности, дополняющие общее действо, но показывающее индивидуальность всех троих. Они сами не заметили, как постепенно их число дошло до четырёх, но поняли, что их действительно четыре, они уже не были Ничем, а сияли в пустоте, как звёзды, теперь танец стал видимым, и они могли различить друг друга, и снова радовались этому. И именно благодаря сиянию они увидели пятую звезду, но в отличие от них она почти не светила, окутанная странными беснующимися всполохами теней; зажатая ими, как муха в паутине, она билась, но слабела, её мерцание гасло... Все четверо так стремительно бросились на помощь, словно от этого зависело и их существование. Под натиском, кружением, сиянием Звёзд тени стали истончаться, рваться, и в конце концов лопнули, освобождая искру и она, обессиленная схваткой, стала падать, сгорая, как метеорит в атмосфере... Все четверо немедленно помчались вослед, подхватили, удержали и принялись отогревать пятую звезду своим сиянием, делясь с ней всем, что имели и вот она мигнула, дрогнула и... расцвела своим особым, но не менее прекрасным свечением, даря восторг окружившим её огням. И вот уже все пятеро, ликуя, кружат, словно россыпь искр над костром, что возносятся всё вверх, всё вперёд, разными путями, но с общей целью: светить, радоваться каждому мгновению и друг другу, чтобы жить, несмотря ни на что. Жизнь! Жизнь! Всего одного слова хватило им, чтобы вспомнить всё, и в этот же миг серебряная ослепляющая Комета, появившаяся из ниоткуда, обогнала их и своим сияющим хвостом, как жнец серпом единым взмахом разорвала перед звёздами вселенское Ничто, чтобы все пятеро увидели перед собой новый Мир, наполненный светом, красками, звуками, запахами... Ветер, поднявшийся ниоткуда, космический вихрь небывалой силы подхватил безымянные звёзды, оторвал их друг от друга и понёс в разные стороны, всё дальше... Но это их не испугало, вопреки всему, напротив - они знали, что встречи неслучайны и что им ещё впереди предстоит увидеться, ведь узы дружбы, завязавшиеся прежде Всего и соединившие их судьбы ещё там, в пустоте, не разорвутся и не ослабнут даже при самых трудных обстоятельствах... - До встречи! - закричали они друг другу, зная, что их услышат. - До встречи! До скорого свидания! И всё вокруг заполнил Свет. *** Во вторую особую палату осторожно, словно опасаясь нарушить безмолвный покой, заглянуло туманное сероватое утро. В постепенно светлеющей комнате всё яснее вырисовывалась больничная постель, на которой лежал Рон, окружённый паутиной из трубок капельниц. Холодный и бесчувственный, он вдруг слабо-слабо дрогнул и вздохнул - так тихо, что его дыхание не отразилось на маске, закрывающей лицо. Но утро словно ждало этого вздоха - серебристый луч, пробившийся сквозь облачную пелену, невесомо и нежно коснулся белой щеки стажёра, словно посылая больному солнечный привет и пожелания скорейшего выздоровления. И от этого невесомого прикосновения Нокс снова вздрогнул а потом... потом щёки его едва заметно порозовели, на пискнувшем кардиомониторе датчик показаний высветил усилившийся пульс, мальчишка сделал было над собой какое-то усилие, но проснуться так и не сумел - ещё было не время. Луч шаловливо щёлкнул его по носу и чуть сместился в сторону. Под его живительным светом игривым огоньком загорелись разбросанные в беспорядке по одеялу алые пряди волос: Грелль, с которым ничего не смогли сделать, ночевал в палате ученика, расположившись у него в ногах, как кошка возле своего хозяина. Он тоже крепко спал, измученный переменами, луч поцеловал его в закрытые глаза и, в последний раз пробежавшись по палате, поспешил в другую, где здоровым глубоким сном спал Эрик. Слингби, с нетерпением ждавший и финала эпопеи с Ноксом, и окончания приступа у Алана, и едва вынесший процедуру собственного осмотра, вырубился сразу, как только узнал, что никому из них четверых опасность не грозит. Организм его, конечно, был "железный", но и он отказал, когда мужчина наконец-то очутился в покое. Однако даже во сне он не переставал хмуриться, но стоило лучу нарушить серый полумрак помещения, как Слингби, точно так же, как и Нокс, вздохнул и, перевернувшись набок, буркнул что-то под нос. Лицо его разгладилось и сон стал менее тревожным. Удостоверившись, что с блондином всё в порядке, солнечный посланник переместился в следующую палату и там ласково коснулся светлой ладошкой едва колышащейся груди Алана, словно хотел сам исцелить странный недуг, не дающий юноше покоя. На сей раз стажёру повезло - приступ, хоть и был сильным, но утих быстро и паренёк дал клятвенное обещание врачам, что более не нарушит режима и будет выполнять всё-всё как следует, лишь бы встать скорее на ноги. И медики ему поверили, и даже не стали жаловаться наставнику, как обещали, лишь доктор Коллинз торопливо вышел из палаты и лицо его было отчего-то очень хмурым... Но пока что всё прошло, а о плохом уже не думалось, просто не желалось думать. Луч, тоже являющийся противником дурных предчувствий, вновь погладил юношу, шепнув ему что-то ободряющее, и прыгнул вверх - в пустой кабинет начальника, чтобы прочитать записку Ти Спирса, что лежала в центре стола и лаконично сообщала о неожиданной отлучке главы Департамента. И, хотя слог был сжатый и деловой, сквозь него буквально просвечивали смешанные и так тщательно скрываемые страх, решительность и надежда. В этой записке был весь Уильям - снаружи сухарь, в душе - сильная, эмоциональная личность, которой ничто человеческое не чуждо. Ещё раз пробежавшись по листку бумаги, солнечный луч резво выскочил из окна кабинета, чтобы взмыть высоко-высоко в небо и оттуда, перейдя в мир живых, первым делом устремиться снова вниз - к богом забытому кладбищу в заброшенной деревне. Там, на пороге развалин церквушки, встречал рассвет Легендарный шинигами, он же Гробовщик, он же экс-наставник, и на руках он держал бесчувственного, но живого молодого брюнета, своего бывшего ученика и ныне начальника третьего Лондонского Отдела Уильяма Ти Спирса. И увидав, что и здесь всё окончилось наилучшим образом, небо расцвело ликующими ослепительными красками, тучи разошлись и над землёй торжественно взошло огромное солнце, пред светом которого убрались, надолго забились в щели демоны и прочие создания тьмы, предвещая, что последний день апреля будет самым спокойным и радостным за весь этот изматывающий месяц. Ну а завтра... завтра будет май.