Парень из моих снов

***

— Ну, твоё последнее слово? — раздался дурной голос где-то сверху.       Голос спустился сверху, как приговор, которому не требовалось подтверждение. Он был не громким — и оттого ещё более унизительным. Так говорят с теми, кого уже вычеркнули. — Хах, — Он не сразу поднял голову.       Свет бил в глаза — утреннее солнце, отражённое от лезвия гильотины, резало зрение. Волосы, спутанные и тяжёлые от крови, липли к лицу, скрывая его выражение. Колени жгло — не болью, а тупым напоминанием о том, что они ещё существуют. Кожа была содрана до мяса, и каждая попытка вдохнуть отзывалась внутри глухим эхом.       Толпа вокруг помоста притихла, тысячи глаз и тысячи лиц. Ни одного — живого. Они пришли рано. Некоторые с детьми. Некоторые — с хлебом и вином, как на праздник. Они ждали этого момента годами, передавали страх по наследству, шептались по ночам, а днём делали вид, что всё в порядке.

Это оно. Это чудовище. Теперь всё закончится.

      Палач приблизился — тяжёлые шаги, скрип кожи, запах железа и пота. Он смотрел на находящегося перед ним человека так же, как смотрят на сломанную вещь: без интереса, без сомнений. — Говори.       Удар был точным, выверенным. Сапог вошёл в бок, туда, где рана ещё не закрылась. Мир качнулся. Воздух вышел из груди с хрипом. Он упал, ударившись плечом о доски, пропитанные старыми пятнами крови — не его первой, не его последней. Боль вспыхнула — и тут же утонула в чём-то более глубоком. Человек закашлялся, горло свело, кровь подступила, и он сплюнул — густо, тёмно, почти спокойно. — Сдохните, — последнее, что вымолвил блондин, глядя на палача воспаленным глазом. — Заткнись! Падаль! — пнул его мужчина еще раз.       Новый удар — в солнечное сплетение. Тело дёрнулось само по себе. Изо рта хлынула кровь, заливая доски, стекая между щелей. И тогда — оно заговорило.

Поддайся. Ты больше не обязан терпеть. Возьми своё. Сломай их так, как они сломали тебя.

— Как же… — он выдохнул, — мне это надоело. — Билл лишь выплюнул остатки крови, которая начала уже свертываться, — все вы. Смех вырвался сам. Такой смех не обещает ничего хорошего. Билл напряг руки, верёвка натянулась, захрустела. Сначала — едва слышно, потом громче. Волокна лопались одно за другим, будто не выдерживали его присутствия. — Наконец-то.       Верёвка разорвалась. Он упёрся ладонью в пол и медленно поднялся. Ноги дрожали, тело шаталось, но он стоял. Стоял, глядя вперёд.       Палач, что стоял рядом, не мог пошевелиться, он никогда прежде не видел такой силы. Да и он точно проверял веревку перед казнью, она была туго связана, никто не мог ее надрезать, ну уж тем более развязать. — — Ч… что ты такое?.. — палач отпрыгнул в сторону.       В ладони Билла вспыхнул огонь. Он был не похож ни на что знакомое: голубой, текучий, словно живой. Языки пламени стекали вниз, как капли воды, и тут же взмывали вверх, нарушая все законы. — Кто я? — он словно задумался. — Сам бы хотел знать. — Убейте его живо! — раздался указ. Он повернулся медленно. — Я бы… — голос стал ниже, глуше, чужим, — не советовал.       Махнув окровавленной рукой вверх он тут же испепелил направлявшихся к нему гвардейцев. Ужасный крик, словно вой несчастных волков, которые потеряли вожака стаи. — Так будет со всеми, — демон склонил голову на бок, — без исключения. — Ты чудовище! — вскричал толстый человек в роскошных одеждах, поднимаясь со своего кресла. — Ты нечисть! — И как же я этому рад, — на лице расплылась широкая улыбка, а следом еще и безумный смех.       Билл посмотрел на того, кто возглавлял это все, весь этот бездушный мир, эту ничтожную планету, эту загнившую вселенную. Его единственный глаз будто бы изменился, и вместо круглого зрачка образовался вытянутый, как будто кошачий, а белый зрачок залился алым цветом.       Он принял эту силу, он наконец-то стал тем, кем является по праву. Но какой же ценой? А ценой всего, ценой невинных и значимых для него жизней. Но приняв свою силу раньше, смог ли Он предотвратить это? Но ответ был один: нет, не смог бы. И вмиг яркое голубое пламя, возникшее неоткуда, начало разъедать людей, дома, землю. А оставшиеся люди бежали, стараясь спасти себя и своих близких от смертоносного огня, что преследовал их, как хищник, бежавший сквозь чащу леса за своей добычей. Ему это безусловно нравилось. — Стой, остановись сейчас же! — кричал тот человек в роскошных одеяниях, который минуту назад приказывал убить парня. — А зачем? — громко рассмеялся молодой демон, — Зачем останавливаться? Зачем спасать этот загнивший мир?! — Я дам тебе все, остановись! Быстрее! — Вы забрали у меня это «все», уничтожили «все», — разгневался еще сильнее демон, от чего огонь запылал еще с большей силой, охватывая и уничтожая все на своем пути, — вы убили моих друзей, близких, — он сделал паузу, стараясь восстановить тяжелое дыхание и вовсе не сойти с ума, хотя это давалось ему очень тяжело, — вы убили мою маму…       Голубой огонь не щадил абсолютно никого в этом мире, ему было все равно кто ты, какое место в обществе занимаешь, грешник ли ты или монахиня, которая приехала навестить могилку на кладбище. Но одноглазый заливался смехом, глядя на эту дикую суматоху, на крики о помощи. Ему нравилось все это, ему нравилось приносить боль, мстить им всем за то, что они сотворили с его семьей. Билл убивал каждого, как же он хотел, чтобы вся эта прогнившая вселенная исчезла, попросту испарилась. Он один, Сайфер тот, кто восстановит равновесие. А для начала, Он избавится от этого жалкого биомусора, который так ненавидит всем своим оставшимся сердцем. — Ммм… — парень прикрыл глаз, вдыхая этот аромат, — запах сгоревшей плоти, как прекрасно, — облизнулся он. Тишина.       Сначала исчезли крики. Не сразу — они оборвались неровно, будто кто-то поочерёдно гасил источники звука. Один за другим. Остались только потрескивание огня и далёкий гул — неясный, как эхо в пустой раковине. Потом стих и он.       Пепел медленно оседал. Воздух стал тяжёлым, вязким, пахнущим гарью и чем-то сладковато-тошнотворным. Дома превратились в почерневшие силуэты, улицы — в расплавленные шрамы на теле города. Там, где ещё недавно была жизнь, теперь лежала тишина, слишком плотная, чтобы её можно было назвать покоем.       Он стоял один на этой земле. Гильотина почернела, перекосилась, будто не выдержала присутствия того, для кого была предназначена. Доски под ногами рассыпались в пепел. Вокруг не осталось ни судей, ни зрителей, ни обвинителей. Только он — и последствия его выбора.       Билл медленно опустил руку. Огонь не исчез — он втянулся внутрь, словно послушный зверь, вернувшийся к хозяину. Дыхание было ровным. Сердце — спокойным. Слишком спокойным для того, кто только что уничтожил мир. Где-то глубоко, на самом дне, шевельнулось нечто похожее на воспоминание. Не боль. Не раскаяние. Лишь тень того, кем он мог бы быть. Он закрыл глаз. — Поздно, — произнёс он в пустоту, и слово прозвучало как приговор, вынесенный самому себе.       Над выжженной землёй поднялся ветер, подхватывая пепел и разнося его по остаткам мира — как семена будущего ужаса. И в этой тишине, впервые за долгое время, он был собой.

***

— Движения должны быть плавными, — голос Криптоса звучал мягко, почти учтиво, — вальс не терпит резкости. Особенно для тех, кто здесь впервые.       Он стоял напротив Мэйбл в главном зале Страхомиды — самом древнем и торжественном из всех. Пространство вокруг будто дышало памятью: высокие своды, уходящие в тень, мраморный пол, отполированный тысячами шагов, янтарные зеркала в тяжёлых рамах, отражающие не только тела, но и эмоции. Свет люстр стекал вниз тёплым золотом, словно мёд. — Понимаю, — тихо ответила Мэйбл и кивнула, хотя понимала лишь наполовину.       По рассказам Криптоса она знала: здесь устраивали балы без повода, праздники без причины, ночи, где смех перемешивался с интригами. Билл любил подобные вечера, любил смотреть, как мир вращается вокруг него — в такт музыке. — Вальс — это язык, — продолжал Криптос, протягивая ей руку. — Не слова, а дыхание. Шаг, пауза, поворот. Всё, что ты чувствуешь, неизбежно выходит наружу.       Мэйбл приняла его ладонь. Его прикосновение было корректным, почти холодным — как у учителя. Он аккуратно положил руку ей на лопатку, объясняя положение корпуса, счёт, осанку. Музыка зазвучала — живая, тягучая, с тем самым тревожным подтекстом, от которого сердце сбивается с ритма.

Раз-два-три.

      Шаг. Поворот. Скользящий круг. Мэйбл старалась, но тело не слушалось. Мысли путались, ноги заплетались. — Не выходит, — призналась она, сжимая губы. — Ты слишком погружена в мысли, — спокойно ответил Криптос. — Вальс — не про контроль. Он про отдачу. — Плохо, — раздался голос, который не принадлежал музыке.       Он прорезал зал, как лезвие. Мэйбл обернулась первой. Билл стоял у входа, опираясь на трость. Его фигура резко контрастировала с мягким светом зала: тёмный костюм, безупречный крой, золото пуговиц, лениво скользящий взгляд единственного глаза. Он выглядел не гостем — хозяином. Хищником, вышедшим посмотреть на чужую игру. — Я бы выразился жёстче, — продолжил он, — но сегодня я удивительно терпелив. — Вы ведь не танцуете, милорд, — с лёгкой усмешкой заметил Криптос. — Ты плохо меня знаешь.       Билл передал трость Пироньяке, не отрывая взгляда от Мэйбл, и шагнул вперёд. — Я возьму это на себя. Ступай.       Криптос лишь поклонился. Эли, уловив напряжение, тоже ушла, оставив их одних — слишком одних — посреди огромного зала. — Стой, — Мэйбл шагнула назад, — ты серьёзно? — Абсолютно.       Музыка началась не сразу. Сначала был шаг, потом — ещё один. И только после этого зал будто вспомнил, зачем он существует. Смычки коснулись струн, и звук пополз по мрамору — медленный, тягучий, почти болезненный. Вальс был не праздничным. Он был исповедью, в которой не просят прощения.       Билл не смотрел на Мэйбл сразу, он дал ей это почувствовать. Его ладонь легла на её талию уверенно, без спешки — не как прикосновение, а как утверждение факта. Она вздрогнула, и он это уловил. Разумеется, уловил. — Дыши, — тихо сказал он, наклоняясь ближе, так, что его голос коснулся не уха, а кожи. — Ты зажимаешься. — Ты слишком близко, — выдохнула она. — Вальс не терпит дистанции.       Он повёл — и не спросил, готова ли она. Шаг. Поворот. Круг.

Раз-два-три.

      Её тело подчинилось раньше, чем разум успел возразить, в этом и была ловушка. Он знал, как вести так, чтобы сопротивление выглядело нелепым, почти детским. — Смотри вперёд, — сказал он. — Не на меня. — Почему? — Потому что если посмотришь — собьёшься.       Она посмотрела и сбилась. Его глаз был слишком внимательным. Не жадным — нет. Оценивающим. Как смотрят не на добычу, а на то, что уже принадлежит. Он приблизился ещё на шаг. Их движения стали плотнее, теснее, будто зал сузился специально для них. Музыка ускорялась — совсем чуть-чуть, но этого хватало, чтобы дыхание сбилось. — Ты злишься, — произнёс он, почти ласково. — Ты не имеешь права… — Имею, — перебил он. — Пока ты здесь — имею.       Она сжала пальцы, хотела оттолкнуть. Хотела сказать что-то резкое, колючее, настоящее. Но вместо этого — сделала поворот. Чистый, идеальный. Билл усмехнулся. — Видишь? Ты умеешь. Просто не хочешь признавать, как тебе это подходит.       В зеркалах появились силуэты, или они были там всегда? Гости не двигались. Они смотрели. Женщины — с интересом. Мужчины — с пониманием. Никто не вмешивался. Этот танец был разрешён. Слёзы подступили внезапно. Не от боли — от осознания. Он не ломал её. Он позволял ей ломаться самой. — Ты дрожишь, — заметил он. — Отпусти. — Нет.       Музыка закрутилась сильнее, и на мгновение ей показалось, что пол исчез, что они танцуют над бездной — легко, красиво, обречённо. Как если бы остановиться означало упасть. — Запомни это ощущение, — прошептал он. — Оно тебе ещё понадобится. — Для чего? Он посмотрел на неё — наконец-то прямо. — Ты поймешь. И в этот момент она поняла: этот вальс — приглашение. Не к танцу, а к приговору.

***

— Зачем? — Пайнс с грохотом ворвалась в покои Элизабет.       Голос сорвался сильнее, чем она рассчитывала. Слишком резко, живо. Элизабет лежала на спине, лениво листая свежий выпуск журнала для девушек. Бумага тихо шуршала — раздражающе спокойно, будто в мире ничего не произошло. — Что зачем? — не поднимая глаз, отозвалась Пироньяка, с трудом переворачивая страницу. — Не тупи! — Мэйбл плюхнулась на кровать рядом, матрас мягко прогнулся под её весом. — Почему ты оставила меня с ним наедине?       Элизабет наконец отложила журнал. Села, скрестив ноги, и внимательно посмотрела на подругу. У Мэйбл дрожали пальцы — она сжала их в кулаки, словно боялась, что они выдадут её раньше слов. — Да так, захотелось, — губы Эли сложились в тонкую полоску. — Ярый шиппер во мне проснулся. Или как там это у вас называется? — Она пожала плечами. — Да и потом… посуди сама. Что мне там делать? Я была лишней.       Мэйбл отвела взгляд. Перед глазами снова всплыл зал. Музыка. Круг. Его рука — слишком уверенная, слишком точная. Она резко вдохнула, будто кто-то сжал ей грудь. — Ты вообще понимаешь, что сделала? — выдохнула она наконец. — Ну что ты из мухи слона делаешь? — Элизабет пересела ближе и положила ладонь ей на плечо.       Пайнс дёрнулась. Не сильно — почти незаметно. Но Эли это заметила. — Жалею я о том дне, — тихо сказала Мэйбл, не поднимая глаз. — Обо всём этом.       Она чувствовала себя странно. Слишком пусто внутри — и одновременно тесно, будто в ней осталось что-то лишнее. Чужое. — Что ни делается — всё к лучшему, — примирительно сказала Пироньяка. — И вообще… мужик тебе по-любому нужен. — Ты сейчас серьёзно? — Мэйбл резко повернулась. — Более чем, — Элизабет улыбнулась и, не давая опомниться, подтолкнула её. — Давай, иди и налаживай с ним отношения. Может, если ему всё это понравится, он расторгнет контракт.       Толчок оказался неожиданным — Мэйбл полетела вперёд, едва успев выставить руки. — Ты что творишь?! — взвыла она. — Какие, к чёрту, отношения?! — Свахой работаю, — невозмутимо заявила Элизабет, продолжая теснить её к двери. — Это моё призвание. Я свожу людей… и всяких там существ. — Эли! — И если вдруг что-то пойдёт не так, — быстро добавила Пироньяка, — кричи. Зови. Хотя… — Она усмехнулась. — Сомневаюсь, что ты захочешь.       Дверь захлопнулась. Мэйбл осталась одна в коридоре. Она выдохнула — и только сейчас заметила, как сбилось дыхание. Сердце колотилось, будто она всё ещё кружилась в танце. В тишине дворца шаги отдавались гулко, почти неестественно.

Проснуться бы, — мелькнула мысль. — В своей комнате. В своей кровати. Без музыки. Без него.

      Коридор встретил её не тишиной, а шорохом. Вдалеке мелькнула тень слуги — высокий, худой, с вытянутым лицом и пустыми глазами. Он нёс поднос, уставленный бокалами, и, заметив Мэйбл, тут же опустил взгляд, будто не имел права смотреть на неё дольше секунды.       Где-то выше скрипнули доспехи. Рыцарь Страхомиды — неподвижный, словно статуя, — стоял у арки, держа копьё остриём вниз. Его шлем был закрыт, но Мэйбл кожей чувствовала взгляд под металлом.       Свет, который никогда не был по-настоящему тёплым. И ощущение, что за ней наблюдают — даже когда никого нет. С каждым днём здесь становилось теснее. Будто само пространство подстраивалось под чью-то волю. Она уже пыталась бежать. Знала, чем это заканчивается: иллюзиями, монстрами, смехом, который звучал прямо в голове. Покинуть пределы пирамиды можно было только с хозяином. Эта мысль неприятно зацепилась. Мэйбл засунула руки в карманы шорт и пошла, глядя себе под ноги, отсчитывая шаги — раз, два, три — почти как в вальсе.       По мере того как она шла дальше, дворец оживал. Двое слуг тихо переговаривались у стены, прерывая разговор, стоило ей приблизиться. Кто-то торопливо исчез за поворотом, кто-то делал вид, что слишком занят делом.Все знали, кто она. И все знали, чья она.       У входа на кухонное крыло стояли двое рыцарей. Их доспехи были украшены тонкой гравировкой — узоры напоминали спирали и трещины, словно металл когда-то ломался и снова срастался. Они не остановили её, не поклонились. Просто сделали шаг в сторону — синхронно, без единого слова. Как если бы её присутствие здесь было… допустимо. — Зантар? — она приоткрыла дверь кухни. — Где все?       Тишина. Даже в отсутствии поваров кухня не была мёртвой. Где-то капала вода. Магические огоньки под потолком тихо пульсировали, будто дышали. Маленькое существо — то ли демон, то ли ожившая тень — пронеслось вдоль стены, таща мешок с мукой. Страхомида никогда не спала. — Есть кто? — постучала она в кабинет шефа. — Да-да, заходи! — раздался знакомый голос. — Здравствуй, Мэйбл!       Зантар выглядел довольным. Даже счастливым. — Уже всех отпустил? — спросила она, опускаясь на диванчик. — Рано сегодня. — Чемпионат межгалактического футбола! — радостно сообщил он, включая телевизор. — Такое событие! — Билл там? — слишком быстро спросила она — и тут же прикусила язык. — Ну конечно, — пожал плечами Зантар. — Его вселенная — его правила.       Сердце на мгновение пропустило удар. Его нет. Мысль была почти сладкой, оопасной. Мэйбл потерла ладони друг о друга и улыбнулась — странно, неловко, будто радость была не совсем её. — Зантар… — сказала она, уже зная ответ. — Я хочу поболеть с тобой.       И где-то очень глубоко внутри шевельнулось ощущение, что этот короткий покой — всего лишь пауза. Перед следующим танцем.

***

— Мы стёрли воспоминания родителям и родственникам Келли, — Диппер облокотился боком на спинку кресла, устало потирая переносицу. Казалось, он не спал уже несколько ночей подряд. — Понятно… — тихо вздохнула Пасифика, опуская взгляд на фарфоровое блюдце в своих руках. Ложечка едва слышно звякнула о край чашки. — Я думаю, тебе нужен отдых, — мягко перебил блондинку Пайнс. — Тебе многое пришлось пережить. — Сейчас это мало чем мне поможет, — пожала плечами Пасифика, стараясь говорить ровно, хотя пальцы её чуть сильнее сжали ручку чашки. — Мэйбл?       Нортвест перевела взгляд на подругу. Мэйбл сидела молча уже около часа. Положив ногу на ногу и сцепив пальцы в замок, она неотрывно смотрела на Пасифику, будто пыталась собрать воедино разбросанные кусочки головоломки. — Что-то не так? Ты не выспалась? — осторожно спросила Пасифика, чувствуя на себе этот тяжёлый, непривычно серьёзный взгляд. — Нет-нет… — тихо ответила Пайнс, машинально меняя положение ног. — Мы просто… уже неделю пытаемся спросить тебя кое о чём. — Да? О чём?       Разговор прервал слуга семьи Нортвест. Он бесшумно вошёл в гостиную, поставил на стол серебряный поднос с чайником горячей воды, свежими десертами и аккуратно разложенными салфетками. В комнате воцарилась натянутая тишина. Каждый будто боялся уронить лишнее слово. Слуга поклонился и так же тихо вышел, закрыв за собой дверь. Когда они вновь остались втроём, воздух словно стал гуще. Мэйбл, стараясь выглядеть непринуждённо, сделала глоток чая. Её брови удивлённо приподнялись. — Это «Эрл Грей»? — Да, он самый, — ответила Пасифика, аккуратно возвращая чашку на блюдце. Она глубоко вдохнула, словно собираясь с силами. — Продолжим. — Мы узнали, что наши воспоминания стирали, — Мэйбл вновь сцепила пальцы. На секунду её взгляд скользнул к брату, будто она искала у него поддержку. — Ты уже слышала об этом от Диппера. После этого мы начали небольшое… расследование.       Диппер кивнул, доставая из внутреннего кармана блокнот, хотя листать его пока не стал. — Мы пересмотрели записи, собранные Макгакетом и его командой, — продолжила Мэйбл. — Там были и твои воспоминания. Но… не было записей твоих родителей.       Пасифика слегка напряглась. — Нас это насторожило, — добавил Диппер. — Особенно потому, что в твоих воспоминаниях видно, как ты спускаешься в какой-то подвал. Но запись резко обрывается в тот момент, когда ты оборачиваешься и видишь одного из членов организации «Слепого глаза».       В комнате стало заметно тише. Даже часы на стене казались слишком громкими. — Да… — Пасифика отвела взгляд к окну. — Я вспомнила это.       Она на секунду замолчала, собираясь с мыслями. — В той больнице… когда мне проводили электросудорожную терапию. Возможно, из-за разрядов какие-то фрагменты памяти… вернулись. Или просто всплыли. Я не знаю, как это работает, — она нервно усмехнулась и пожала плечами. — Но я точно помню: это подвал нашей семейной церкви. — Но она же заброшена… — задумчиво протянул Диппер, уже начиная что-то быстро записывать. — Формально — да, — ответила Пасифика. — Её закрыли после… скандалов и странных происшествий. Семья старалась не говорить об этом. — Она перевела взгляд на друзей. В её глазах мелькнуло то самое упрямство Нортвестов. — Но ключи от неё всё ещё у меня.       Мэйбл выпрямилась в кресле. — То есть мы можем туда попасть? Пасифика коротко кивнула. — Не беда. Мы её откроем.       Она потянулась к столику рядом с креслом, где лежала приготовленная связка старинных ключей. Металл тихо звякнул, когда она подняла их. Среди обычных латунных ключей один выделялся — длинный, потемневший от времени, с причудливым узором на бородке. Мэйбл прищурилась. — Подожди… а это что за символ?       Диппер сразу наклонился ближе. На металле был выгравирован треугольник. Его стороны пересекали тонкие линии, напоминавшие ресницы или солнечные лучи, но из-за потёртостей рисунок выглядел искривлённым, будто его когда-то пытались стереть. Пасифика нахмурилась. — Я… честно говоря, никогда не обращала внимания. Этот ключ всегда был среди церковных.       Диппер осторожно провёл пальцем по гравировке. — Это странно. Очень странно… Такой символ я видел только в старых записях «Слепого глаза». Но там он выглядел иначе… более чётко.       В этот момент пламя свечи на столе неожиданно дёрнулось, вытянулось вверх тонкой нитью и на долю секунды раздвоилось. Тени на стене исказились, и треугольный символ от ключа отразился на лакированной поверхности стола — словно глаз моргнул. Мэйбл резко моргнула. — Вы это видели?..       Свеча снова горела ровно, будто ничего не произошло. Диппер нахмурился, но ничего не сказал. Он только плотнее сжал карандаш. Пасифика медленно опустила ключи обратно на стол. Металл снова тихо звякнул, и звук показался слишком громким для такой тихой комнаты. — Значит, решено, — сказала она чуть тише прежнего. — Мы идём в церковь.       Мэйбл почему-то почувствовала лёгкий холод вдоль позвоночника, хотя в комнате было тепло.

***

— Где эта дура? — голос Билла резал коридор, как лезвие.       Он шёл быстрым, почти агрессивным шагом, трость глухо отстукивала по мрамору. Элизабет едва поспевала за ним, путаясь в своих же шагах. — Я… я правда думала, что она у вас, — Пироньяка беспомощно развела руками. — Прекрасно, — процедил он. — Просто великолепно.       По коридору шарахнулись слуги. Один из них поспешно прижался к стене, опустив взгляд, другой уронил поднос и, не поднимая его, исчез за ближайшей аркой. Даже рыцари у колонн словно напряглись сильнее обычного — металл доспехов тихо скрипнул. — Я и так сегодня вне себя, — продолжал Билл, почти рыча. — Эти бездарности пропустили три мяча. Три. Как будто их подменили или они решили умереть прямо на поле. А теперь ещё и она куда-то пропала. — Он резко остановился. — Она не должна исчезать. Игра только началась.       Кухонное крыло встретило их привычной стерильной тишиной. Билл прошёлся взглядом по сверкающим поверхностям, вдохнул — и тут же нахмурился. Запах. Алкоголь, жар, чужая радость — всё это резало обоняние. Из глубины доносились крики. Радостные. Глупые. Он повернул к кабинету Зантара. Дверь распахнулась резко.       На диване, размахивая флагом, стояла Мэйбл. Волосы растрёпаны, щёки раскрасневшиеся, глаза блестят слишком ярко. Она подпрыгивала, смеясь, будто весь мир вдруг стал безопасным и простым. Зантар дремал в кресле, запрокинув голову, бутылка опасно накренилась в его руке. — Что здесь происходит?! — голос Билла ударил, как гром. — Билл! — радостно пискнула Мэйбл. — Они победили! Ты представляешь?! Это было… это было невероятно! — Я бы так не сказал, — начал он.       Но договорить не успел, она прыгнула. Легко, почти невесомо — и внезапно слишком близко. Ноги обвились вокруг его бёдер, инстинкт сработал раньше разума: руки легли на её ягодицы, удерживая, не давая упасть. Мир на секунду замер. — Что ты творишь?! — выдохнул он, ощущая тепло её тела слишком отчётливо. — Сколько ты выпила? — Какая разница, — она рассмеялась, наклоняясь ближе. — Это сейчас не важно.       Её дыхание коснулось его уха. — Я хочу тебя, Билл, — прошептала она тихо, почти ласково, повторяя его же интонации. — Давай продолжим там, где остановились в прошлый раз .       Он замер. Единственный глаз расширился. На мгновение — редкое, почти невозможное — Билл Сайфер действительно не знал, что делать. — Сколько сейчас времени на Земле? — резко спросил он, не глядя на демонесу. — Около трёх утра, — с усмешкой ответила Элизабет. — Прекрасно, — выдохнул он. — Просто прекрасно.       Мэйбл тяжело дышала, пальцы сжались на его плечах, будто она боялась, что он исчезнет. — У нас ещё столько времени, — прошептала шатенка. — Столько способов… занять себя.       Он перевёл взгляд с неё на Элизабет. Та откровенно веселилась, наблюдая за происходящим, будто это было представление. — Так, — резко сказал он. — Хватит.       С усилием он снял Мэйбл с себя, поставив на пол чуть грубее, чем следовало. — Все. Быстро. Вон отсюда.       Он подтолкнул её к выходу, раздражённый, сбитый с толку, злой — и на себя в том числе. — Надоели, — бросил он через плечо. — Обе.       Он услышал как дверь кухни за ними захлопнулась, оставляя после себя запах алкоголя, смех и ощущение, что что-то важное только что вышло из-под контроля. Билл вышел из кабинета повара и остался один. На несколько секунд он просто стоял, не двигаясь. Тишина кухни давила сильнее любого крика. Казалось, что даже огонь в камине будто притих, чувствуя настроение хозяина. Руки всё ещё помнили её вес. Тепло. То, как легко она прыгнула — как будто знала, что он поймает. Он медленно сжал пальцы в кулак. — Идиот… — выдохнул он сквозь зубы, но не ей. Себе.       Злость накатила резко, волной, обжигающей изнутри. Не на Мэйбл — нет. Она была слишком… живой, слишком настоящей в своей наивной смелости, в этом глупом, опасном доверии. Злость была на него самого. За то, что позволил. За то, что на долю секунды хотел. Это было недопустимо.       Он — владыка. Хищник. Тот, кто держит правила, а не ломается о чужие эмоции. И всё же тело отреагировало быстрее разума. Инстинкт. Желание. Контроль дал трещину — маленькую, почти незаметную, но оттого ещё более пугающую. Билл резко развернулся и ударил тростью по каменному полу. По залу прошла тонкая трещина, будто сам дворец отозвался на его ярость. — Не смей, — процедил он в пустоту. — Даже думать об этом. Он провёл ладонью по лицу, закрывая единственный глаз. Перед внутренним взором всё ещё стояла её улыбка — пьяная, искренняя, опасная. Та, что не боялась его так, как должна была. И это злило сильнее всего. Потому что если она перестанет бояться — значит, он уже зашёл слишком далеко. А значит… пора менять правила игры.

***

      Резко соскочив со своей кровати в шесть часов утра, Мэйбл несколько секунд просто сидела, сжимая простыню в кулаках и пытаясь понять, где находится. Сердце колотилось так, будто она пробежала марафон, а в ушах ещё отдавался гул музыки — медленной, вязкой, словно вальс всё ещё звучал где-то далеко, за пределами комнаты. Она тяжело вдохнула.       Воздух казался густым, тёплым, почти липким. На коже оставалось ощущение чужих рук, будто кто-то только что держал её за талию. Мэйбл резко провела ладонями по плечам, словно стряхивая невидимые прикосновения.       Горло саднило. Дико хотелось пить — так, будто она всю ночь заливала боль алкоголем, стараясь утопить в нём воспоминания о потерянном человеке. Девушка с трудом поднялась и почти на автомате направилась в ванную, цепляясь пальцами за косяк двери, чтобы не потерять равновесие.       Уже умываясь, Пайнс подняла взгляд на своё отражение. Зеркало было новым. Чистым. Без трещин и пятен времени, но не она. Где-то глубоко внутри Мэйбл чувствовала, как меняется. Медленно и почти незаметно. Не по своей воле. Будто внутри неё росло что-то чужое — или наоборот, просыпалось давно забытое.       Что-то ею двигало. Что-то очень страшное. И самое пугающее — она не могла понять, что именно. Капли холодной воды стекали с её лица в раковину. Мэйбл облокотилась на край умывальника, тяжело дыша. В какой-то момент ей показалось, что поверхность зеркала дрогнула, словно водная гладь. На долю секунды в отражении мелькнули тонкие, почти прозрачные нити, пересекающие её силуэт — будто марионеточные. Она резко моргнула. Отражение стало обычным. Только глаза казались темнее, чем обычно. — Показалось… — тихо пробормотала она, но голос прозвучал неуверенно.       Мэйбл включила воду сильнее, позволяя холодным струям стекать по запястьям, стараясь вернуть себе ощущение реальности. Мысли сами собой вернулись к сегодняшнему дню. Подвал. Старая церковь. Секреты семьи Нортвест.       Что они могут там найти? Ответы… или новые вопросы? Девушка знала — чаще всего правда приносит не облегчение, а ещё больше боли. Но останавливаться было уже поздно. Слишком многое оказалось связано между собой, слишком многое начало всплывать.       Она вытерла лицо полотенцем и замерла, прислушиваясь к собственному дыханию. Вчерашний вечер всё ещё стоял перед глазами. Прощание с близкой подругой прошло тихо. Без истерик, без громких слов. Только тяжёлая, вязкая боль, осевшая где-то под рёбрами. Каждый любил Чу по-своему, и Мэйбл знала — она навсегда останется частью их жизни, их воспоминаний, их маленьких побед и глупых шуток. Но всё же… почему? Этот вопрос крутился в голове снова и снова, как заевшая пластинка.       Как так получилось, что всё рухнуло? Ведь план был продуман. Они были готовы. Они держали ситуацию под контролем… по крайней мере, им так казалось. Мэйбл крепче сжала полотенце. После той ночи она поклялась мстить. И ей было всё равно — кому. Она хотела причинить ровно такую же боль. Хотела, чтобы тот, кто разрушил их мир, почувствовал ту же пустоту, тот же холод, который теперь медленно расползался внутри неё.       Мысль была резкой, почти чужой, но она не исчезала. Мэйбл подошла к окну и отдёрнула занавеску. Утро только начинало вступать в свои права. Небо было бледным, почти бесцветным, а солнечный свет казался слишком холодным для начала дня. Где-то в груди неприятно кольнуло предчувствие. Будто сегодняшний день станет точкой, после которой назад дороги уже не будет. Она машинально провела пальцами по шее, там, где вчера чувствовала чужое дыхание во сне. Кожа на секунду покрылась мурашками. — Соберись, Пайнс… — прошептала она своему отражению, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой.       Где-то за дверью дома послышались приглушённые шаги и звон посуды — жизнь продолжалась, будто ничего не произошло, а внутри неё всё уже начало меняться. Мэйбл глубоко вдохнула, убрала влажные волосы с лица и направилась к комнате, чтобы переодеться. Сегодня им предстояло открыть двери, которые, возможно, никогда не стоило трогать. И почему-то ей казалось, что подвал старой церкви ждёт их уже очень давно.