Глава тринадцатая. Узнай правду.
1 августа 2018 г., 15:38
***
— Твой ход, — передвинув фигуру, Мэйбл медленно откинулась на спинку мягкого кресла. Шахматная доска между ними мерцала тёмным обсидианом. Белые фигуры напоминали выточенные из костей статуэтки, чёрные — будто были вылеплены из застывшего дыма. Когда к ним прикасались, они издавали тихий звук, похожий на отдалённый звон колоколов. Мэйбл не помнила, как снова оказалась здесь — в одной из парадных залов Страхомиды. Высокие потолки растворялись в тенях. Огромные витражи вместо света пропускали тусклое свечение чужих измерений. Где-то далеко, за резными арками, двигались слуги — вытянутые, почти безликие существа в тяжёлых одеждах, которые шуршали по мраморному полу, словно страницы старых книг. Она знала только одно: в этой пирамиде почти никто не умел играть в шахматы. А Билл играл так, будто когда-то придумал правила сам. И всё же она играла с ним. Снова. Хотя в ходе последних событий между ними словно натянули невидимую проволоку, о которую можно было порезаться одним неловким словом. Она смотрела на доску и думала о том, что Билл способен убить просто потому, что ему захотелось услышать звук ломающейся души. Он собирал желания так же легко, как другие собирают украшения. И мысль о том, что однажды он может решить «забрать» и её… не давала девушке дышать свободно. — Скольким существам ты предлагал заключить контракт? — внезапно спросила она. Слова сорвались сами. — Многим, — спокойно ответил Билл, не поднимая взгляда. Он передвинул фигуру. Чёрный слон скользнул по диагонали, словно рассек пространство. — Знаешь… шахматы всегда играли большую роль в моей жизни. Целые цивилизации начинали войны из-за партий, в которых я участвовал. Некоторые миры исчезали после того, как я объявлял мат. Он поднял глаз — узкий зрачок медленно расширился. — Многие истории хотелось бы рассказать. Но тайны ценны именно потому, что остаются тайнами. Кстати… ты ещё ничего не надумала насчёт того, чтобы заключить новой контракт? Мэйбл отвела взгляд. Её пальцы сжались на подлокотнике кресла. — А тебе не надоело? Она почти не смотрела на доску. — Ты думал о том, что я не хочу больше заключать с тобой никаких контрактов? Зачем мне ещё одна заноза, если я до сих пор не могу избавиться от той, что ты уже вогнал в меня? Билл тихо хихикнул. Его фигуры сами чуть дрогнули, будто услышали его настроение. — Думаешь, мне будет сложно предложить тебе новый? — он наклонил голову. — Или ты боишься, что однажды сама попросишь о нём, Кометочка? Она резко подняла глаза. — Зачем тебе всё это? Мэйбл обвела взглядом зал. Позолоченные колонны поднимались вверх, их вершины терялись в чернильном мраке. В нишах стояли статуи давно забытых существ — некоторые из них шевелились, когда на них никто не смотрел. — Этот дворец… эти миры… убийства… захваты… зачем? Меня зачем сюда вплёл? Моих родных? Моих друзей? — Её голос начал дрожать. — Я каждый день боюсь. Боюсь, что ты меня убьёшь… или… — Она запнулась. — …сделаешь то, о чём так постоянно намекаешь. Еще и новый контракт… — она опустила глаза. — Я всем сердцем хочу, чтобы его никогда не было. Долгая пауза повисла между ними. Где-то в коридоре зазвенели цепи, будто замок отреагировал на её слова. — Ты не поймёшь, милая, — мягко сказал Билл. — Твоя голова слишком мала, чтобы вместить мои мотивы. Но время у нас есть. Время — самая терпеливая фигура на доске. Он внезапно прижал ладонь ко лбу. Его улыбка на секунду треснула, словно маска. Фигуры на доске дрогнули. Чёрный король накренился. Билл резко встал. — Продолжим в следующий раз. Он вышел, даже не взглянув на доску. Но партия осталась незавершённой — белая королева Мэйбл оказалась окружена чёрными фигурами почти со всех сторон. Пайнс долго смотрела на доску. Последняя деталь пазла, ускользнувшая от Сайфера, — это Земля. Но роль, которую Мэйбл должна сыграть в этом грандиозном плане, оставалась для неё загадкой. Её знания о ситуации были разрозненными, и многие детали оставались неясными. Она понимала, что Сайфер контролирует её действия в реальном мире, но, находясь во дворце, не могла до конца понять механизмы этого влияния. Временные рамки её пребывания здесь размывались, и Мэйбл уже с трудом восстанавливала хронологию событий. Однако недавно Билл дал ей определённую свободу: она могла свободно передвигаться по Страхомиде и действовать по своему усмотрению, если не взаимодействовала с подозрительными или пугающими объектами. Разговоры о ней и её приключениях утихли и, возможно, совсем исчезли из виду. — Дебил… — тихо пробормотала она. Но через секунду вскочила и бросилась следом.***
Коридоры Страхомиды тянулись бесконечными спиралями. Гобелены на стенах меняли изображения, когда она проходила мимо. В одних Билл разрушал города. В других — вёл армии. В третьих — играл в шахматы с существами, чьи лица были аккуратно вырезаны из ткани. Замок казался почти пустым. Слуги исчезли. Только далёкое шуршание да редкий звон металла напоминали, что она здесь не одна. Она обошла множество залов — библиотеку, галерею трофеев, зал зеркал, где отражения всегда двигались на долю секунды позже. Его нигде не было, но оставалось одно место. Покои Владыки. — Ты тут? — осторожно спросила она, приоткрывая тяжёлые двери. Комната утопала во мраке. Лишь камин освещал пространство живым золотисто-синим пламенем. Билл сидел в кресле напротив огня. Он не повернулся, смотрел в пламя так, будто видел там целую вселенную. Подойдя ближе, Мэйбл остановилась. Демон выглядел… слабым. Почти уставшим. Не было привычной хищной уверенности. Только сосредоточенность, граничащая с болью. Она вспомнила, как во время партии он несколько раз хватался за голову. Девушка осторожно опустилась на колени рядом с креслом. Некоторое время они молчали. — Огонь — это жизнь, — тихо сказал он. — И не каждый её достоин. Вот моя политика, Звёздочка. В его ладони вспыхнул маленький голубой огонёк. Он дрожал, словно живой. — Хотя он и часть меня… я до сих пор не могу его принять. — Каждый достоин жизни, — тихо ответила она. — Мы рождаемся не просто так. У каждого есть миссия. Он вздрогнул. — Это чушь, — резко сказал он. — Людям нужен хозяин. Кто-то, кто будет держать их в своих руках. Тогда наступит порядок. — А я верю в эту чушь… — прошептала она. — Это были последние слова моего дедушки. Билл долго молчал. Пламя в камине вспыхнуло выше, отражаясь в его глазу. — Знаешь… — наконец сказал он. — Мне сегодня хочется говорить честно. — Он повернул к ней взгляд. — Тебя не должно было здесь быть. Она напряглась. — Ты должна была умереть. Мэйбл резко подняла голову. — В то воскресное утро… когда тебе было четырнадцать вроде… я планировал убить именно тебя, — спокойно продолжил он. — Твоя душа должна была раствориться среди звёзд. А вместе с тобой я бы уничтожил и остальных, кто мог мне помешать. Его голос стал холоднее. — Но всё пошло не по плану. Этот проклятый круг защиты… вмешательство… нелепая случайность… Он усмехнулся. — И теперь ты здесь. Со мной. Моя самая упрямая шахматная фигура.***
Мэйбл почти не спала. Тревога, возникшая ночью, не уходила, а только меняла форму — то сжимала грудь тяжёлым камнем, то растекалась по телу холодной липкой усталостью. Когда часы пробили семь утра, она почувствовала, будто каждый удар отдаётся внутри её головы. Вчерашняя ссора с братом всё ещё стояла перед глазами. Крики, хлопнувшие двери, резкие слова, которые уже нельзя вернуть обратно. Они разъехались по разным комнатам, словно чужие люди. Родители не вмешивались, считая это очередной подростковой бурей, но Мэйбл знала — дело было не в этом. После возвращения из Гравити Фолз между ними что-то окончательно сломалось, будто треснула тонкая стеклянная перегородка, удерживавшая их прежнюю близость. Воскресное утро выдалось тёплым и ясным. Семья Пайнс отправилась на службу в небольшую церковь неподалёку от их района. Все были вместе — редкий случай, когда дедушка и бабушка согласились поехать с ними. Машина мягко скользила по знакомым улицам, но Мэйбл не могла избавиться от ощущения, что их путь ведёт туда, где её уже ждут. Сердце билось слишком быстро. Она ловила себя на мысли, что старается не смотреть в окна, будто боялась увидеть за стеклом нечто, что не должно существовать. Отец сосредоточенно вёл машину, мать внимательно следила за дорогой, бабушка тихо что-то рассказывала дедушке. Только Диппер, как обычно, сидел, уткнувшись в книгу о паранормальных явлениях. — Лучше бы художественную литературу почитал, — раздражённо бросила Мэйбл. — Тебе-то какая разница? — не поднимая глаз, ответил он. — Большая, — резко сказала она, сама не понимая, почему голос дрогнул. — Хватит, — устало произнесла миссис Пайнс. — Мы приехали. Церковь выглядела так, как и должна выглядеть обычная приходская церковь: светлые стены, аккуратный сад, витражи, в которых лениво переливался солнечный свет. Но Мэйбл остановилась у ворот, будто натолкнулась на невидимую преграду. Воздух здесь казался густым и неподвижным. Она попыталась сделать вдох глубже. — Всё будет хорошо… — прошептала она себе. — Как будто на своё венчание идёшь… — Боишься? Голос прозвучал рядом — слишком близко. Она обернулась. Священник стоял в нескольких шагах от неё. Его ряса была тяжёлой, расшитой золотыми узорами, которые странно поблёскивали, словно свет исходил не снаружи, а из самой ткани. Лицо скрывал глубокий капюшон. Видны были только глаза — жёлтые, неподвижные, будто нарисованные на тёмном фоне. Мэйбл хотела поздороваться, но слова застряли в горле. — Почему ты боишься входить в дом Всевышнего? — мягко спросил он. Она почувствовала, как по коже пробежал холод. Колокольчик у входа тихо качнулся, хотя ветра не было. Одна из икон у двери едва заметно накренилась, будто её крепление внезапно ослабло. — Здесь ты можешь исповедаться… — продолжал он. — Рассказать о своей жизни. И доказать, что она чего-то стоит. Он говорил спокойно, почти ласково, но каждое слово звучало как приговор. Мэйбл кивнула, сама не понимая почему. Её тело послушно направилось к дверям, будто она выполняла чужую волю. — Хорошая девочка… Кометочка, — тихо произнёс он ей вслед. Она резко обернулась, но священник уже смотрел в сторону, словно ничего не произошло. Внутри церкви пахло воском и старым деревом. Лучи солнца проходили сквозь витражи, окрашивая пол разноцветными пятнами. Люди сидели на скамьях, негромко переговариваясь. Всё выглядело мирно — настолько, что тревога казалась нелепой. Мэйбл села рядом с дедушкой. Он сразу заметил её напряжение. — Что тебя беспокоит, детка? — Иногда мне кажется… что я вообще не должна была жить, — тихо сказала она. — Не говори так, — мягко ответил он. — Жизнь дана каждому не просто так. Даже если человек сам не понимает зачем. Она кивнула, чувствуя, как слова согревают её изнутри. Но тепло исчезло так же быстро, как появилось. Священник медленно прошёл между рядами. Когда он приблизился, Мэйбл подняла глаза. Их взгляды встретились. Витраж за его спиной тихо треснул, и по стеклу расползлась тонкая паутина трещин. Никто, кроме неё, кажется, этого не заметил. — Как его зовут? — прошептала она дедушке. — Отец Билл… вроде так, — неуверенно ответил он. Имя ударило по вискам резкой болью. Перед глазами вспыхнули обрывки воспоминаний: символы, круги, смех, огонь, Гравити Фолз… и ощущение, что кто-то наблюдает за ней уже очень давно. Возможно, с того самого пожара в доме Нортвестов, где она впервые почувствовала чужой взгляд на своей спине. Проповедь началась спокойно. Голос священника звучал ровно и уверенно. Он говорил о грехе, о страхе, о цене человеческой души. Его слова текли плавно, но постепенно превращались в нечто иное — не в молитву, а в исповедь, которую прихожане даже не замечали, как произносят. Он задавал вопросы, на которые люди отвечали молчанием, но это молчание будто становилось признанием. — Иногда Господь испытывает нас через страдание… — произнёс он, и его взгляд снова нашёл Мэйбл. В этот момент первый подсвечник у алтаря вспыхнул. Пламя поднялось слишком резко, слишком ярко. Оно было синим. Люди сначала решили, что это случайность. Но огонь рос, перебрасываясь на занавеси и балки. Дым стремительно заполнял помещение. Кто-то закричал. Двери оказались заперты. Телефоны не работали. Священник стоял у алтаря, окружённый пламенем. Огонь обходил его стороной, словно признавал его хозяином. Он раскинул руки, будто благословляя происходящее. — Сегодня каждый из вас докажет, достоин ли жить. Началась паника. Люди толкали друг друга, пытались выбить двери. Пламя двигалось странно — перекрывая выходы, оставляя лишь узкие проходы. Один из них вёл прямо к Мэйбл. Она почувствовала его взгляд. Он выбирал. — Беги! — Шерми схватил её за руку. Они побежали через лавки. Пол уже трескался от жара, свечи плавились, превращаясь в липкие ручьи воска. Над ними застонала деревянная балка. — Ложись! Он резко толкнул её вперёд. Балка рухнула туда, где он стоял секунду назад. Кровь, крики и дым смешались в сплошной хаос. Мэйбл задыхалась, почти ничего не видя. Огонь подбирался ближе. В голове звучал тихий смех. — Посмотрим, насколько ты упряма, Звёздочка… Чьи-то руки вытащили её наружу. Сознание медленно погружалось в темноту.***
Мэйбл медленно перебирала пальцами высохшие пряди волос, словно пыталась распутать не их, а собственные мысли. Она сидела перед старым зеркалом, которое поставили для неё на чердаке. Поверхность стекла была чуть мутной, с тонкой сетью трещинок по краям, из-за чего отражение казалось чужим, будто принадлежало не ей. Из глубины зеркала на неё смотрела уставшая девушка. Слишком взрослая для своих лет. С глазами, в которых поселилась тяжёлая тень бессонных ночей и воспоминаний, которые не отпускали даже днём. Мэйбл поймала себя на странном желании — протянуть руку и коснуться стекла, проверить, настоящая ли она сама. Иногда ей казалось, что всё происходящее — просто затянувшийся кошмар, после которого она обязательно проснётся в Гравити Фолз, в комнате, заваленной свитерами и блёстками. Где всё было простым. Понятным. Безопасным. Но пробуждения не происходило. Она знала это слишком хорошо. Всё, что было раньше, осталось где-то далеко, будто принадлежало другой жизни. Той жизни, в которой она могла смеяться без усилий, могла говорить глупости и не чувствовать за каждым словом тяжести. Мэйбл давно поняла: образ весёлой девочки, которая держит на себе настроение всех вокруг, треснул — сначала незаметно, а потом окончательно. Теперь ей приходилось смотреть на себя без привычных масок, и это было больнее всего. Чердак встречал её сухим запахом дерева и пыли. Сквозь маленькое окно проникал тусклый вечерний свет, ложась на пол длинными полосами, похожими на решётку. Иногда Мэйбл ловила себя на мысли, что этот чердак напоминает ей убежище. А иногда — клетку. Она тяжело выдохнула и опустила руки на колени, вспоминая сегодняшний день. Он действительно должен был быть обычным. Почти спокойным. Они втроём — она, Диппер и Пасифика — вернулись к той самой церкви, где всё началось. Где воспоминания пахли гарью, страхом и чем-то ещё… чем-то, что невозможно было объяснить словами. Подвал казался логичным шагом. Ответы всегда прячутся внизу — так любил говорить Диппер, когда строил очередную теорию. Металлическая дверь встретила их холодным равнодушием. Огромный замок висел на ней, словно предупреждение, которое никто из них не хотел произносить вслух. Мэйбл помнила, как Пасифика осторожно провела пальцами по ржавчине, будто пыталась нащупать историю, спрятанную в металле. Диппер долго осматривал петли, стены, пол — всё, что могло намекнуть на тайный вход или механизм. Его движения были резкими, почти нервными. Он слишком сильно хотел найти ответ. А она стояла чуть в стороне и ловила себя на том, что не хочет, чтобы дверь открылась. Её пугала не неизвестность, пугало ощущение, что она уже знает, что скрывается по ту сторону. Они решили вернуться завтра. Решение прозвучало разумно, почти облегчённо. Но внутри Мэйбл осталось неприятное чувство, будто они просто отложили неизбежное. Разговор быстро перешёл к следующему шагу — заброшенному зданию Общества Слепого Глаза. Название повисло между ними тяжёлым камнем. Даже Пасифика, обычно державшаяся уверенно, произнесла его тише, чем обычно. Они говорили о планах, о фонарях, о том, как вновь туда пробраться. Говорили слишком много, будто пытались заглушить страх обычными словами. Мэйбл тогда молчала. Она всё чаще замечала за собой это молчание. Оно стало привычным, как старая одежда, которую не хочется носить, но выбросить невозможно. Девушка снова посмотрела на своё отражение. Иногда ей казалось, что внутри неё образовалась трещина. Тонкая, почти незаметная. Но именно через неё просачивались чужие воспоминания, чужие голоса, чужие страхи. Она не всегда могла понять, какие из них принадлежат ей самой. Мэйбл медленно провела ладонью по лицу, задержав пальцы на виске, где всё ещё иногда вспыхивала тупая боль. В такие моменты ей чудилось, что где-то далеко, за гранью реальности, кто-то внимательно наблюдает за каждым её движением. Она не знала, правда ли это, но чувство не уходило. Чердак скрипнул, когда она чуть сдвинулась на стуле. Где-то в доме хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса — обычная жизнь продолжалась. Слишком обычная для того, что происходило у неё внутри. Мэйбл наклонилась ближе к зеркалу, всматриваясь в собственные глаза, словно пыталась найти там остатки той девочки, которой когда-то была. Она не была уверена, что хочет её найти. — Завтра… — едва слышно прошептала она, не зная, обращается ли к себе или к пустоте комнаты. Слово прозвучало тяжело. Как обещание. Или приговор. Шатенка медленно откинулась на спинку стула и закрыла глаза, позволяя тишине обволакивать её, как холодной воде. И где-то глубоко внутри Мэйбл чувствовала: чем ближе они подбираются к правде, тем меньше у неё остаётся шансов сохранить себя прежней.***
Дом казался ему чужим. Слишком тихим. Слишком правильным. Даже скрип половиц звучал так, будто кто-то осторожно подслушивает его мысли. Он перевернулся на бок, уставившись в стену, на которой ночник отбрасывал неровное пятно света. — Венди… — почти неслышно прошептал он в темноту, сам не понимая, почему это имя всё чаще звучит у него в голове, как незаконченная формула. Новая комната раздражала. Он обставил её книгами, заметками, старыми картами и схемами — всем тем, что помогало чувствовать контроль. Но воспоминание о том, что когда-то здесь хранились восковые фигуры, не давало покоя. Иногда ему казалось, что ночью они всё ещё стоят вдоль стен и смотрят на него пустыми глазами. Стоило лишь сомкнуть веки, как сознание погружалось в состояние глубокого сна. В этом сновидении он оказался в коридоре, который на первый взгляд напоминал типичное помещение гостиничного типа. Пространство было вытянутым и узким, с мягким ковровым покрытием, на котором повторялся сложный узор из переплетённых треугольников и глаз, символизирующих, возможно, древние архетипы или эзотерические символы. Освещение создавалось лампами, излучающими тёплый, почти осязаемый свет, который, казалось, обволакивал пространство, придавая ему атмосферу уюта и загадочности. Парень понимал, что ему нужно двигаться дальше. За одной из дверей доносился тихий смех. Этот смех был ему хорошо знаком, почти до боли. Диппер приоткрыл дверь и шагнул внутрь комнаты, где время казалось иным — оно текло медленно и вязко, как будто воздух превратился в воду. Он увидел их. Мэйбл и Венди сидели рядом, слишком близко, чем обычно сидят друзья. Они говорили шёпотом, смеялись, касались друг друга руками — не так, как это делают люди, случайно задевшие плечо. Их движения были мягкими, доверительными, словно между ними существовал отдельный язык, к которому он не имел доступа. Диппер предпринял попытку окликнуть сестру, сделать шаг и произнести хотя бы слово. Однако его усилия оказались тщетными: ноги словно были парализованы, а голос утратил свою силу, словно его изъяли из сновидения. Он стал свидетелем того, как Мэйбл улыбалась — той самой улыбкой, которую он помнил с раннего детства. Однако теперь эта улыбка была адресована не ему. В его сознании начал формироваться сложный эмоциональный конгломерат, состоящий из ревности, растерянности и стыда, вызванных осознанием этих противоречивых чувств. Диппер всегда боялся потерять сестру. Но никогда не думал, что потерять можно так — тихо, без катастроф, без трагедий. Просто однажды оказаться лишним. Комната начала меняться. Стены вытягивались, потолок становился выше, мебель растворялась в полумраке. Девушки продолжали разговаривать, будто не замечая происходящего. Их голоса звучали всё дальше, словно уходили по длинному коридору. Диппер попытался закрыть глаза. Попытался проснуться. Не получилось. Когда он снова посмотрел на них, они уже сидели напротив друг друга, держась за руки. Между ними повисло напряжённое молчание — не неловкое, а наполненное чем-то тайным, непонятным ему. Он внезапно почувствовал себя ребёнком, который подглядывает в чужую жизнь через замочную скважину. И одновременно — предателем, который не имеет права здесь находиться. Гостиничный номер начал растворяться, уступая место чему-то другому. Тени на стенах складывались в знакомые символы. Узоры ковра двигались, словно были живыми. Где-то далеко прозвучал смех — тихий, насмешливый, почти ласковый. Диппер резко понял: этот сон наблюдает за ним так же, как он наблюдает за происходящим. Мэйбл вдруг подняла голову и посмотрела прямо туда, где он стоял. Её взгляд был странным — слишком спокойным, слишком понимающим. Будто она знала, что он здесь, но не собиралась ничего менять. Венди медленно повернулась следом. Её глаза казались отражением зеркала, в котором он видел самого себя — растерянного, испуганного, застывшего между детством и чем-то, к чему он был совершенно не готов. Комната погрузилась в полумрак. Их силуэты начали сливаться с тенями. — Иди к нам, Диппер… — прозвучало сразу два голоса. Он сделал шаг вперёд — и в ту же секунду ковёр под ногами превратился в бесконечную шахматную доску. Клетки расходились во все стороны, ломая пространство. Он стоял на чёрной, а они — на белой. И сколько бы он ни пытался приблизиться, расстояние между ними только увеличивалось. Где-то за его спиной кто-то тихо переставил фигуру. Щелчок прозвучал отчётливо. Диппер обернулся — но увидел лишь тень, распадающуюся на острые треугольники. Он резко проснулся. Комната снова стала обычной. Ночник всё так же отбрасывал блеклый круг света. За окном шумел ветер. Сердце колотилось так, будто он действительно бежал. Диппер сел на кровати, сжимая одеяло в кулаках. Он не мог понять, что пугало его больше — сам сон… или то, какие чувства он оставил после себя. Он провёл рукой по лицу и тихо прошептал в темноту: — Что со мной происходит?.. Но дом, как и прежде, не ответил.***
Коридоры Страхомиды редко были тихими. Даже когда, казалось, дворец погружался в покой, его стены жили собственной жизнью: шептали, скрипели, вздыхали вместе с тенями, скользящими вдоль колонн. Элизабет шла по боковой галерее, ведущей к служебным залам. Её каблуки стучали ровно и уверенно, но взгляд оставался сосредоточенным — она перечитывала список поручений, который держала в руках. Голоса раздались неожиданно. Они доносились из арочного прохода, ведущего к внутреннему двору слуг. — Я сам видел. Она выходила из его покоев на рассвете, — говорил кто-то. — Врёшь. Если бы смертная провела там ночь, её бы вынесли оттуда по частям, — возразил другой голос. — А если она не смертная? — предположил третий. Элизабет замедлила шаг и почти бесшумно остановилась у колонны. Она не собиралась подслушивать, но её имя уже прозвучало. — Пироньяка знает больше всех, — прошипел кто-то. — Она ведь сопровождает девчонку. — Значит, она будущая наложница? — предположил один из демонов. — Или будущая жертва, — усмехнулся другой. — Владыка любит играть с добычей. — Нет, — ответил кто-то тише. — Говорят, он дал ей свободный доступ к западному крылу. Ни один смертный не удостаивался такой чести. Повисла напряжённая пауза. — Тогда это хуже, — заметил один из демонов. — Почему? — спросил другой. — Потому что если Владыка начнёт ставить смертную выше нас, баланс нарушится, — ответил первый. Элизабет сжала пальцами лист бумаги. Пергамент хрустнул. — Думаешь, он влюбился? — спросил кто-то с хриплым смешком. — Наш Владыка не умеет любить. Он умеет только владеть, — ответил другой. — А если она заставит его ослабить хватку? — предположил третий. — Тогда её убьют раньше, чем он поймёт, что происходит, — ответил первый. Элизабет резко вышла из-за колонны. Голоса оборвались. Перед ней стояли трое демонов низшего ранга: один с кожей цвета старого янтаря, второй с тонкими рогами, третий — вытянутая тень, едва удерживающая форму. Они побледнели. — Повторите, — произнесла Элизабет тихо, но твёрдо. Никто не ответил. Она подошла ближе. Её улыбка была вежливой, почти дружелюбной, но от этого казалась ещё более пугающей. — Я обожаю слухи, — продолжила она мягко, — особенно когда их распространяют без моего ведома. — Мы… мы не хотели ничего плохого… — начал один из демонов. — Вы хотели ровно то, что сказали, — перебила она. Элизабет наклонила голову, внимательно рассматривая их лица, словно запоминала каждую деталь. — Запомните одну вещь, — произнесла она медленно, но уверенно. — Пока Владыка позволяет этой девушке дышать в его дворце, она находится под его защитой. А значит, и под моей. Демоны быстро закивали. Элизабет развернулась и пошла дальше, но через несколько шагов остановилась. Внутри у неё неприятно сжался ком. Она хорошо знала Страхомиду. Слухи здесь никогда не возникали просто так. Если о смертной начали говорить вслух, значит, дворец уже признал её значимой фигурой. — Чёрт… — пробормотала она себе под нос. — Мэйбл, во что же ты вляпалась… Она ускорила шаг. В голове уже начал формироваться план: нужно было поговорить с Мэйбл, предупредить её, подготовить. Элизабет даже не подозревала, что её вмешательство может подтолкнуть девушку к тому, от чего она пыталась её защитить.***
Пайнс бежала по коридорам Страхомиды, почти не разбирая дороги. Замок словно вытягивался перед ней, удлиняя переходы, запутывая арки и лестницы. Потолки уходили в бесконечность, стены шептались между собой низким каменным гулом. Гобелены, украшавшие колонны, едва заметно шевелились, будто наблюдали за её бегством. Она бежала от него. От существа, которое улыбаясь рассказывало о том, как однажды должно было её убить. От того, кто произнёс это спокойно — почти ласково. Словно делился воспоминанием о несостоявшемся празднике. Перед глазами вспыхивали обрывки воспоминаний.Церковь.
Запах ладана.
Жёлтые глаза под капюшоном.
Синий огонь, пожирающий дерево.
Крики людей.
Смех, который звучал слишком радостно для похорон.
— СВОЛОЧЬ! — сорвался её голос, эхом ударившись о стены. Она резко остановилась. — ГАД! СУКИН СЫН! Кулак с силой ударил по камню. Боль вспыхнула мгновенно, но показалась ничтожной по сравнению с тем, что рвалось внутри. Она ударила ещё раз. И ещё. Казалось, если разбить стену, можно будет вырваться из этой реальности. Из этого кошмара. Из него. Слёзы текли, не останавливаясь. Она уже не понимала, чем именно плачет — водой или чем-то густым и горячим, что жгло изнутри. Замок отреагировал. Где-то высоко треснул витраж. Вдалеке протянулся глухой металлический стон, будто сама Страхомида болезненно вздохнула. Мэйбл развернулась спиной куглу стены и медленно сползла вниз. Колени подкосились. Воздуха не хватало. Он хотел её убить. Не напугать. Не использовать. Не подчинить. Убить. Она сжала пальцы в волосы, пытаясь удержать голову, будто та могла расколоться. Почему тогда… почему он оставил её в живых? Ошибка? Каприз? Или она просто стала более интересной добычей? Мысли путались. Боль расползалась по груди тупым, тяжёлым комом. Хотелось кричать, но голос уже сорвался. Хотелось исчезнуть. Раствориться в этих стенах, чтобы он больше никогда не мог её найти. Мэйбл закрыла глаза, и в этот момент произошло нечто неожиданное. Сильная рука внезапно накрыла её рот, резко запрокидывая голову назад. Дыхание мгновенно прекратилось, крик застрял в горле, не успев вырваться наружу. Её глаза распахнулись, и слёзы продолжали неудержимо течь по щекам, свидетельствуя о глубине переживаемого ужаса. Она инстинктивно схватила чужую ладонь, предпринимая отчаянные попытки освободиться, но хватка её похитителя была железной, холодной и предельно уверенной, словно он предугадывал каждое её движение заранее. К её виску было прижато холодное металлическое устройство, и в этот момент раздался характерный щелчок, сигнализирующий о готовности оружия к действию. Звук был тихим… почти интимным. Но в нём звучала окончательность приговора. Холод оружия прожёг кожу сквозь волосы. Мэйбл замерла. Она слышала дыхание незнакомца у самого уха. Ровное. Контролируемое. Ни капли паники. Ни капли спешки. Коридор вокруг словно вымер. Даже замок перестал шептать. Только её сердце билось так громко, что, казалось, сейчас выдаст её с головой. — А сейчас ты скажешь мне… — произнёс голос. Низкий. Искажённый. Будто прошедший сквозь десятки фильтров или давно разучившийся звучать по-человечески. — …где Билл Сайфер. Пистолет, с едва уловимой, но ощутимой силой, прижался к её виску. В этом механическом прикосновении отсутствовали явные проявления враждебности или агрессии. Вместо этого ощущалась лишь отстранённая, почти безличная необходимость. Мэйбл испытала глубокое внутреннее смятение, которое можно было охарактеризовать как когнитивный диссонанс, вызванный неожиданным смешением страха и иррациональной, почти преступной надежды. Субъект, удерживавший её в данный момент, очевидно, не принадлежал к числу слуг Билла, что само по себе представляло собой потенциальную возможность для изменения ситуации. Однако оставалось неясным, является ли это изменение положительным или, напротив, предвосхищает ещё более изощрённую форму заключения.
