Парень из моих снов

Твои игры для меня не казались забавными: Ты говорил, что будешь рядом, а затем убегал. Я всегда дарила тебе то, чего ты просил, Дарила тебе то, что по твоим словам нужно мне.

Я не хочу сводить счёты, Я просто хочу, чтобы ты дал мне свободу.

Я всегда дарила тебе то, чего ты просил, Дарила тебе то, что по твоим словам нужно мне, нужно мне...

***

      Хоть ее душа и вернулась обратно в свой мир, он остался пребывать в своем огромном и таком мрачном замке. Демон не двинулся сразу, он стоял посреди зала, где ещё несколько мгновений назад звучал её голос, и чувствовал странный, неприятный остаток — как будто воздух всё ещё хранил её присутствие. Лёгкий запах, тепло, нечто слишком живое для этих холодных стен. Билл лишь усмехнулся тому, как быстро девушка поверила в его достаточно интересную сказку, ведь демон во многом соврал ей. — Наивная.       Как же он любил врать, да и делал это часто. Сложно признать один факт — ему было больно вспоминать события тысячелетней давности, хотя Сайфер даже не мог вспомнить сколько тысяч лет прошло. Может быть, пять, а, может быть, и сто, хотя наверняка и триллионы лет назад. Он не помнил. Самопровозглашенный Король Смерти забыл многое, но призраки из его прошлой жизни до сих пор преследуют демона, тяжелят его плечи своим присутствием. Билл Сайфер — астрал в этой вселенной, не более, но почему-то он чувствует столько эмоций и испытывает такие странные ощущения в груди. Возможно, в этом была какая-то истина, но какова будет цена за разгадку подлинных событий? Даже Сайфер не мог дать полного ответа. — Жалкая иллюзия, — пробормотал он.       По нелепой случайности он сжег свою физическую оболочку, а душа осталась. Нет, скорее всего, это уже никакая не душа. Билл Сайфер — демон разума, демон огня. Но были моменты, которые он никак не мог забыть. Блондин продал себя ради силы, которой сейчас владеет. В день своей казни он сжигал все на своем пути, лакомился плотью невинных. Это был отнюдь не его день смерти, он лишь наказывал тех, кто решил стереть его с лица этого мира. Жажда крови в нем и по сей день, Билл обожал и будет обожать убивать, пить кровь и питаться тем, что не позволено. Как же ему нравилось разрушать, творить хаос… Билл Сайфер — сумасшедший злодей, который был и будет готов на все, лишь бы править этой вселенной, он создаст свое «Царство кошмаров».       Мужчина лишь прошел обратно к камину. Он все продолжал вглядываться в искрящийся огонь, который никогда не угасал. Билл все никак не мог понять, его безустанно мучил один вопрос: «Где же справедливость? Где справедливость в этой гадкой жизни?». Но Сайфер не находил ответа на него. Он вновь присел на свое любимое кресло. Демон потянулся за бокалом с виски, лед в котором уже давным-давно растаял. Билл лишь фыркнул, осознавая, какая жижа плавает на дне его бокала. «Все из-за нее, как обычно…» — Билл выплеснул содержимое в камин, от чего язычки пламени засветились с еще большей силой, поднимаясь все выше, жаждущий выйти из этого страшного камина.       Пламя в камине дрогнуло, и в его глубине на мгновение вспыхнуло другое отражение — не огонь, не руины. Её глаза. Не страх даже — ожидание. Она смотрела на него так, будто пыталась найти в нём человека, а не демона. Будто верила, что под слоями сарказма и жестокости скрывается нечто большее.       Он помнил, как она не отстранилась. Как дрожали её пальцы — не от отвращения, а от неизвестности. Как она задала вопрос, на который он не ответил честно. — Ты ведь не всегда был таким? — прозвучало в памяти её тихое, почти осторожное.       Билл тогда усмехнулся, отвёл взгляд и перевёл разговор. Потому что этот вопрос был опаснее любого заклинания. Блондин резко поднялся с кресла, будто сам звук воспоминания мог прожечь его насквозь. — Иллюзия, — холодно произнёс он в пустоту. — Всего лишь инструмент.       Но внутри что-то неприятно сжалось. Её доверие не было стратегией. Оно не было манипуляцией. Она действительно хотела понять, и это выводило его из равновесия. Билл привык, что его боятся, ненавидят, поклоняются, заклинают, но не верят. Он медленно провёл пальцами по воздуху, и пространство на секунду треснуло золотой линией. — Запомни, Мэйбл Пайнс, — тихо произнёс он, глядя в огонь, — в этой партии я веду.       Пламя вновь стало ровным, но в самой глубине зала, где тень была гуще всего, что-то всё ещё помнило её взгляд. И это было единственное, что он не мог сжечь.

***

      Много лет назад, где-то там, в глубине бесконечного космоса, таилась планета, внешне ничем не отличавшаяся от других миров этой Галактики, но по-своему прекрасная. Голубая сфера медленно вращалась вокруг светила, которое щедро дарило тепло её океанам, морям и суше. Один материк. Один король. Один народ. Один порядок. Слишком правильный, чтобы быть вечным.       И где-то там на свет появилось дитя, рождение которого перевернуло жизни с ног на голову. Союз великого лорда Вильяма Кромвель и оперной певицы Алисы Сайфер был благословлён Всевышним — это знали абсолютно все. О ней говорили шёпотом: неземной красоты, голос — словно серебро, проливающееся с небес. Она посвятила свою жизнь сцене, а позже — семье. Вильям ещё тогда, на премьере оперы, с первого взгляда понял, что Алиса и есть его суженая. Он смотрел на неё из ложи, и мир будто сузился до одного освещённого силуэта на сцене.       Их бурный роман стремительно перерос в нечто большее, и через два месяца они сыграли свадьбу — пышную, ослепительную, достойную династии. Город ликовал. Народ видел в них будущее. Но счастье недолго пребывало в их доме. Через полтора года оно стремительно покинуло их, словно испуганная птица, вспугнутая громом. В тот день небо было непривычно тяжёлым. — Я скоро буду, Алиса, оставайся в доме, — Вильям крепко взял руку своей любимой. Его пальцы были холоднее обычного. — Эта война нелепа, я уверен, что это лишь прикрытие, — он погладил крохотную голову своего новорождённого сына, лежащего на руках матери. Малыш смотрел на отца широко раскрытыми глазами — слишком внимательными для ребёнка. — Я вернусь, и всё будет как прежде, обещаю.       Вильям поцеловал супругу, но она впервые за всё это время не поверила его словам. Как же ей не хотелось тогда отпускать его. В груди сжалось предчувствие — тягучее, как густой дым. В огромном особняке осталась лишь она, её дорогое дитя и горничная Абигайль. Стены, которые ещё вчера казались надёжными, теперь давили. Леди Кромвель не могла найти себе места после отъезда мужа. Пока её кроха спал в своей кроватке, едва слышно сопя, девушка ходила из одного угла комнаты в другой.

Шаги. Поворот. Шаги.

      Она представляла множество событий, которые могут произойти. Война не раскрывала свою пасть уже несколько веков — почему именно сейчас? Почему именно в момент рождения её сына? Алисе также казалось, что правительство сделало это нарочно, дабы напугать собственный народ. Но зачем? Они единственные на этой планете. Врагов нет. Границ нет. Тогда против кого эта война? Против кого на самом деле? Размышления хозяйки дома развеял стук копыт, доносящийся со двора. Слишком быстрый и отчаянный. — Вильям! — Алиса сложила ладони на груди, сердце болезненно дрогнуло от надежды.       Но спустившись на первый этаж особняка, она увидела совершенно не его. Сердце вмиг упало в пятки. Дыхание перехватило. Это не он. Но почему не он? Вильям никогда не посылал за ней гонца. Парниша лет семнадцати тяжело дышал, словно мчался к ней сломя голову, не щадя ни себя, ни коня. Лицо его было бледным, на висках блестел пот, руки дрожали. Возле него стояла Абигайль, уже готовая следовать дальнейшему распорядку дня, но её остановил взгляд Леди. — Абигайль, постой, не уходи, останься, — голос Алисы звучал ровно, но пальцы её едва заметно побелели, сжимая перила лестницы. — Что привело Вас ко мне? — Ваш муж, леди… — тут же начал говорить посланец, запинаясь от спешки. — Он мёртв. А Вы должны бежать, госпожа! Они идут за Вашим ребёнком! Старейшины считают, что он тот, кто погубит этот мир!       Слова упали в тишину, как камни в воду. — Не может быть… — глаза девушки метались по помещению, будто стены могли опровергнуть услышанное. — Этого не может быть. Ты врёшь! Что с моим мужем?! Он не мог умереть! Не мог бросить меня! — Нет, моя Леди, — голос юноши сорвался, — они уже тут.       Он посмотрел в окно, и Алиса тоже. Множество всадников в чёрных плащах приближались к дому. Их строй был ровным, движения — синхронными, словно тени, вырезанные из самой ночи. Копыта глухо били по камню, и каждый удар отдавался в её груди. — Абигайль! И Вы! Быстро за мной! — крикнула хозяйка и побежала что есть силы к своему чаду.       Время сжалось. Алиса Кромвель запомнила этот момент навсегда — как она склонилась над кроваткой. Как её руки дрожали, когда она поднимала малыша. Как в огромном доме стало слишком тихо — пугающе тихо, будто сами стены затаили дыхание. Он не плакал. Ни единого звука. Его глаза — слишком ясные для новорождённого — смотрели на неё внимательно, пристально, почти осознанно. В них отражался свет люстры, но на долю секунды Алисе показалось, что этот свет исходит не сверху. А изнутри. — Помни мои колыбельные, сыночек… — прошептала она, прижимая его к груди. Её голос сорвался, но она заставила себя улыбнуться. — Даже если мир забудет тебя… ты помни, что тебя любили.       Слеза упала на его крошечную ладонь. И в этот миг произошло нечто странное. Свечи в комнате дрогнули. Пламя вытянулось вверх, словно потянулось к ребёнку. Воздух на мгновение стал гуще, тяжелее. Абигайль замерла, не понимая, почему её сердце вдруг заколотилось так сильно, будто рядом разразилась гроза.       Малыш не заплакал, он лишь моргнул. И на его зрачке на мгновение отразился не огонь свечи, а что-то иное — резкая, тонкая, золотистая линия, похожая на трещину в самой ткани пространства. Алиса этого не заметила, она передала ребёнка горничной. — Беги. Не оглядывайся. И никогда… никогда не произноси его имени громко.       Абигайль кивнула, сжимая свёрток крепче, и скрылась в тени чёрного коридора. Двери особняка распахнулись с тяжёлым грохотом. — Миледи Кромвель, добрый день! — поприветствовал мужчина в чёрном одеянии, ступая через порог с показной вежливостью.       Алиса уже стояла в центре зала. Осанка держалась ровно, тело пыталось показать спокойствие. — Добрый день, сэр. Чем я могу Вам помочь? — У нас с Вами будет долгий разговор, Миледи, — странно улыбнулся тот.       За его спиной тени медленно заполняли дом. Где-то в глубине дома, в тайном проходе, ребёнок впервые издал звук. И это не плач. Тихий, короткий вдох — будто он почувствовал, как что-то внутри него отзывается. Свечи в зале вспыхнули ярче, когда мужчину в чёрном сопровождали внутрь.       Никто не заметил, как на мгновение по мраморному полу пробежала тонкая золотая трещина. Словно сама реальность дала первую микроскопическую слабину.       Прошло немало лет с того происшествия. Война за право восхождения на престол окончилась спустя неделю. Всего семь дней понадобилось, чтобы пролить кровь, разрушить династию и переписать историю. Именно тогда род Кромвель оборвался, так и не успев вдохнуть полные лёгкие воздуха.       По слухам, распространявшимся, как скотская вонь во дворе, великая Алиса Кромвель не умерла в тот день. Хоть её муж давно покинул землю, она все эти годы сидела в инквизиции. Живая. Как напоминание. Как предупреждение.

***

      Ночь в Гравити Фолз всегда наступала слишком быстро. Солнце будто ныряло за горы, и город погружался в плотную, вязкую темноту, в которой звёзды светили ярче обычного. Возле заброшенной заправочной станции, стоящей на краю шоссе, послышался глухой стук металла.       Стэнфорд Пайнс в старой кепке и потёртой куртке с усилием перекатил очередную тяжёлую бочку к открытому багажнику фургона. На боку ёмкости красовался выцветший знак токсичности. — Ну давай… давай же… — процедил он сквозь зубы, упираясь плечом. — Зараза...       Бочка глухо ударилась о металл кузова. Он выпрямился, потёр поясницу и огляделся. Шоссе было пустым. Лес — чёрным. Только сверчки нарушали тишину. Эти бочки не должны были здесь лежать. Станция официально закрыта уже много лет. Документы списаны. Запасы утилизированы. По крайней мере, на бумаге.       Стэн захлопнул дверцу фургона и завёл двигатель. Машина тихо фыркнула и покатилась в сторону Хижины Чудес. Он не знал точный химический состав топлива — это были старые экспериментальные запасы, когда-то предназначенные для правительственных разработок. Но его брат в своих записях чётко указал: для стабилизации портала нужен именно этот тип энергии. Высокоактивный. Нестабильный. Опасный.       Фургон исчез в темноте. А в нескольких сотнях метров от станции, среди деревьев, стояла неприметная чёрная машина без номеров. Внутри двое мужчин в строгих костюмах наблюдали через прибор ночного видения. — Объект “Сосна” снова активен, — тихо произнёс один, делая пометку в планшете. — Подтверждаю. Перемещение токсичных ёмкостей. Третья партия за неделю. — Отправим отчёт в Управление.       На экране планшета мелькнуло название ведомства: Федеральное Бюро Контроля Аномалий (ФБКА).       Организация существовала десятилетиями. Официально — её не было. Неофициально — она курировала всё, что правительство не могло объяснить обычным гражданам. Гравити Фолз находился в списке приоритетных зон. Ещё со времён инцидента в Зоне-52. Тогда впервые зафиксировали всплеск межпространственной активности. Тогда же стало известно о существовании некой “печати”, энергетического барьера, скрытого в геометрии самого города. Печать удерживала нечто по ту сторону. Сдерживала, но не уничтожала. — Активность усилилась за последние месяцы, — продолжил второй агент. — Колебания совпадают с фазами барьера. — Если барьер ослабнет, — сухо ответил первый, — нам понадобится больше, чем отчёт. Машина бесшумно тронулась.       Тем временем Стэн уже загонял фургон за Хижину Чудес. Он выключил фары заранее, чтобы не привлекать внимания, и, тяжело вздохнув, открыл задние двери. Бочки выглядели зловеще в лунном свете. — Ради тебя, братец… — пробормотал он.       Каждую из них он по очереди перекатывал к скрытому входу в подвал. Металл глухо стучал по деревянным ступеням, отдаваясь в глубине земли. Внизу, под Хижиной, скрывался тот самый портал.       Огромная металлическая конструкция, переплетённая проводами и трубами, пульсировала слабым голубоватым светом. Машина была мертва — но не совсем. Внутри неё что-то ожидало. Топливо было необходимо, чтобы снова запустить механизм.       Стэн спустился следом за последней бочкой и устало опёрся о стену. Он не видел того, что происходило за пределами его понимания. Не знал, что каждый пробный запуск портала слегка резонирует с печатью, скрытой в самой структуре города. Печать, созданная когда-то для того, чтобы не впустить на Землю сущность, имя которой в отчётах ФБКА обозначалось лишь кодом:

CY-PHR.

      Слишком опасно произносить вслух. Гравити Фолз был странным не потому, что в нём происходили аномалии, а потому что он был замком. И если портал будет открыт неправильно, замок может дать трещину. Где-то далеко, в другом измерении, тонкая золотая линия на границе миров едва заметно дрогнула.

И кто-то улыбнулся.

***

      Мэйбл проснулась резко, будто её выдернули из глубины сна, но сам сон уже рассыпался, не оставив ни образов, ни голосов. В голове стояла странная пустота — не тяжёлая, не болезненная, просто слишком гладкая, словно кто-то аккуратно стёр всё лишнее. Тело ощущалось иначе.       Внизу живота тянуло глухой, непривычной тяжестью, а по коже медленно разливалось тепло, которому она не могла найти объяснения. Она нахмурилась, пытаясь понять, не простыла ли, не заболела ли, но мысли расползались, как туман по воде. Она не помнила, что ей снилось. Но проснулась с ощущением, что что-то уже решено.       Ноги подрагивали, когда она спустила их на пол. Обычно утро для неё было ленивым, вязким, наполненным желанием спрятаться под одеяло ещё на пару часов, но сегодня сон будто выплюнул её. В комнате стояла предрассветная тишина, и в этой тишине было что-то выжидающее. Она взглянула на часы — половина седьмого. Слишком рано, как-то не по ней.       Мэйбл провела ладонью по лицу и вдруг поймала себя на мысли, что ей нужно кое-куда пойти. Мысль возникла не как идея, а как направление. Как стрелка компаса, которая уже выбрала север. Церковь Норвест. Почему — она не знала. Её сознание не выдало ни единого логического объяснения. Но внутри всё складывалось в простую последовательность: сначала — дневник. Потом — церковь.       Шатенка поднялась. Двигалась тихо, почти не касаясь пола. Не из осторожности — скорее из естественности, будто так и должно быть. Дверь в комнату Диппера открылась без скрипа. Она даже не задумалась о том, правильно ли это.       Подушка с розовой наволочкой чуть выступала за край кровати, и из-под неё виднелся знакомый уголок обложки. Мэйбл не колебалась. Её пальцы аккуратно поддели дневник, вытягивая его медленно, без лишнего движения. Диппер заворочался. — Ты кто?.. — сонно пробормотал он.       Она склонилась ближе. — Я фея цветов, мой мальчик, — прошептала она мягко, почти убаюкивающе. — Благодаря моим силам Беловикс я подарила тебе подушечку из твоих любимых цветочков. Как прекрасны мои крылья…       Голос звучал естественно убаюкивающе. — Люблю феечек… — пробормотал Диппер, крепче обнимая подушку. — Хочу стать одним из них…       Мэйбл уже закрывала дверь. Только оказавшись в коридоре, она на мгновение остановилась. Дневник в её руках казался тяжелее обычного. Она смотрела на обложку, на символы, и внутри неё что-то тихо откликнулось — не радостью, не страхом. Распознаванием.       Пайнс вышла на крыльцо. Утро было окутано лёгкой дымкой, воздух пах влажной землёй. Она открыла дневник и пролистала страницы, но читала их странно — не как человек, ищущий информацию, а как будто вспоминала давно известное. Её взгляд замер на упоминании подвала церкви Норвест. Пальцы перестали листать.       Сердце не ускорилось, она не удивилась и не испугалась. Девушка просто поняла, что именно туда и должна идти. Внутри не было ни сомнения, ни ощущения неправильности. Даже мысли о том, что она взяла дневник без разрешения, не задержались надолго. Эта деталь будто скользнула мимо, не зацепившись. Она закрыла книгу.       Туман над дорогой к церкви начинал подниматься, но ей казалось, что он не рассеивается, а наоборот — ждёт. И Мэйбл пошла. Не как девушка, принявшая решение, а как нота, которая уже вписана в партитуру и просто должна прозвучать.       Мгла стелилась низко, цепляясь за траву, за старые доски забора, за её лодыжки. Мэйбл шла по дороге к церкви медленно, но без колебаний, словно шаги были отмерены заранее. В утренней тишине даже гравий под её кедами звучал приглушённо, будто не желая нарушать что-то хрупкое. Она не думала о том, почему идёт туда.       Мысли были ровными, гладкими, как поверхность озера без ветра. Ни всплесков, ни тревоги. Только направление. Старое здание церкви показалось из тумана постепенно — сначала очертания крыши, затем узкие витражные окна, потемневшие от времени, и, наконец, тяжёлая деревянная дверь. Колокол не звонил уже много лет, но ей на секунду почудилось, что воздух вокруг вибрирует едва уловимой нотой. Будто вступление к чему-то.       Она поднялась по ступеням. Доски под ногами тихо простонали. Дверь поддалась без усилий. Внутри было прохладно. Каменные стены держали ночной холод, и он мягко обволакивал кожу, заставляя дыхание становиться глубже. Запах пыли, старого дерева и свечного воска смешивался с утренней сыростью. Её шаги отозвались глухим эхом.

Раз. Два. Три.

      Звук не растворялся сразу — он тянулся, словно пространство удерживало его чуть дольше положенного. Мэйбл остановилась в центре зала. Луч света пробился через витраж и лёг полосой на пол, рассекая полумрак. На мгновение ей показалось, что этот свет касается её слишком точно. Словно отмечает.       Она не чувствовала страха и это было страннее всего. Любая другая на её месте ощутила бы тревогу — пустая церковь на рассвете, туман за окнами, тишина, которая будто слушает. Но Мэйбл просто знала, что должна идти дальше — к алтарю.       Каменные плиты под ногами становились холоднее, когда она проходила вперёд. Где-то глубоко, под полом, словно проходила едва заметная вибрация — не звук, а ощущение, похожее на далёкое эхо. Её взгляд медленно скользнул к полу за алтарём.

Там.

      Она не помнила, чтобы читала это минуту назад. Не вспоминала страниц. Но тело уже знало. Пальцы сжали дневник крепче. Воздух стал плотнее, гуще, как перед грозой, только без ветра и без грома. Витражи едва заметно дрогнули, пропуская сквозь стекло тусклый золотистый отблеск. Мэйбл сделала ещё шаг. И в этот момент пространство будто выровнялось под неё — так, словно долго ждало именно этого движения.       Она ещё не понимала, что открывает. Не понимала, что становится частью цепочки. Ей казалось, что она действует сама. И именно поэтому это было так опасно.

***

      Глаза блондина словно склеились, так сложно было их открыть. Его тело изнывало, хотя сложно было назвать это телом. С одной стороны оно было таким легким, а с другой ужасно тяжелым. Билл чувствовал странные покалывания, даже некоторое жжение на своей спине, которое растекалось вниз вдоль рук, будто расплавленное железо вытекало из ран. Парень тут же спрыгнул с кровати к зеркалу, которое он увидел, когда только распахнул глаза.       Блондин был в кровавой рубашке и протертых, местами чуть сгоревших брюках. Это явно был не сон, а ведь ему казалось, что такого и быть не может. Билл расстегнул свою рубашку, но снимать он побоялся. Ему было страшно видеть свое тело после тех ужасных побоев, которые нанесли ему в тюрьме. Парень понимал, если даже сейчас он без глаза, то раны и ссадины сможет разглядеть.       Распахнув потрепанную рубаху, Билл удивился тому, что его тело не обезображено. Не поверив своему единственному уцелевшему глазу, который, как он считал, мог его обманывать, будущий Король Зла приложил ладонь к торсу. — Быть не может… — прошептал он, не веря тому, что происходит сейчас с ним.       Но радость не может длиться так долго. Парень заметил какую-то странную отметину на своем боку. Она словно впечаталась в его кожу, вызывая тем самым адскую боль. Сняв свое «одеяние», которое прикрывало его верх, Билл удивился, хотя, скорее всего, это привело его в глубочайший шок. На всю его спину расположилась огромная татуировка с изображением какого-то треугольника, странные символы по его рукам как будто несли в себе что-то очень важное. Но парня это сейчас мало чем волновало. Где же он находится? Что это за место?       Он осматривал помещение, которое походило на комнатку в маленьком домике где-то на берегу моря или в лесу. Обычная, но такая домашняя обстановка. Демон погрузился в те воспоминания, в которых маленький он ездил в деревню к бабушке своего единственного друга. В домишке настолько веяло атмосферой добра, что тогда парню показалось одно — он бывал тут когда-то. Деревянные стены и полы, миленькие подушечки с простенькими узорчиками, даже ковер на стене — необычно однако! Было приятно, но в тоже время тоскливо. — Ты в измерении номер пятьдесят два, — раздался голос, он был ласков, Биллу он понравился. — Измерение пятьдесят два? — удивился он. — А где мое измерение? Почему я тут? Кто вы? — Я Оракул, — таинственная фигура передвигалась в черной накидке, скрывавшей даже лицо, — разве ты не помнишь, что случилось? Откуда эта кровь? Эти татуировки? — Помню лишь обрывками, не более, мне сложно собрать это в одну картину. — Ты сжег свою вселенную в порыве ярости, мальчик мой. Эти отметины — знаки демона, которым ты стал, — она остановилась у столика, который находился у маленького окна.       Билл взглянул в оконце, в котором отражался зеленый лес. В нем царило спокойствие, тишина, некое безмолвие. Блондину казалось, что они тут только вдвоем, было сложно осознать происходящее. Новоиспеченный демон выдохнул тяжёлый, застоявшийся воздух из груди, он волновался, но все же решил подойти к таинственной незнакомке, обладавшей бархатным голосом. — Присаживайся, Билл, — Оракул присела на деревянный стульчик, приглашая сделать то же самое своему гостю. — Откуда вы знаете меня? — удивился испуганный парень, но, послушав незнакомку, присел напротив нее. — Грех такого не знать, — из-под капюшона виднелась легкая улыбка, — Давай выпьем чаю, угощайся, — перед удивленным Биллом появилась аккуратная фарфоровая чашечка.       Конфеты, сушки, пряники, печенья — все сладости, о которых он мечтал в детстве. Его, как выяснилось позже, приемная семья не могла позволить даже такого. Билл и сам работал на износ, но такие угощения были редкостны и доставались лишь людям с верхов. Ему казалось, что перед ним сидит сама Фея Крестная, ну не может быть такого и в помине. — Впервые пробую конфету, — замешкался Билл, разворачивая шоколадное удовольствие, — Как же это вкусно… — парень чувствовал вкус молочного шоколада на своих губах. — Бери еще, — Оракул наливала своему гостю чай. — Вы расскажете, что произошло и как я сюда попал? 

***

      Подвал Страхомиды не напоминал привычную тюрьму. Это было не просто помещение под землёй — это было место, где сама геометрия казалась искажённой. Каменные стены уходили вниз под странным углом, словно здание не стояло, а медленно врастало в бездну. Потолок терялся во тьме, хотя фактически был совсем близко. Воздух был густым, неподвижным, с металлическим привкусом. Свет исходил от узких трещин в стенах — золотистый, неровный, будто кто-то наблюдал изнутри конструкции.       Железные решётки, разделяющие камеры, не просто ограничивали пространство — они едва заметно вибрировали, реагируя на шаги, дыхание, даже на слишком громкие мысли. Форд сидел по ту сторону прутьев, и тени от них полосами ложились на его лицо. — И когда я вернулся обратно к ней, то уже ничего не было, — тяжело вздохнул он, стараясь сдержать слёзы. Его голос прозвучал глухо, словно стены впитали половину звука.       Мэйбл стояла напротив, пальцы её лежали на холодном металле. От решётки шёл слабый ток, покалывающий кожу. — Получается, охотясь за тобой, он выследил твоё перемещение и наткнулся на Оракула? — Да. — Форд кивнул. — И, скорее всего, он её и убил, иначе нет других объяснений. Она спасла Биллу жизнь. Один раз он пощадил её… но не во второй. Она знала слишком много, и это могло ему помешать. Так ещё и я, — мужчина скрипнул зубами, отворачиваясь. — Тут нет твоей вины, Форд, — тихо сказала Мэйбл.       Он резко посмотрел на неё. — Как раз-таки есть, Мэйбл! Сайфер искал меня, а она, желая спасти мою проклятую душу…       Повисла тишина. В подвале тишина никогда не была полной — где-то глубоко гудела сама конструкция Страхомиды, словно огромный механизм, работающий без остановки. Этот низкий гул пробирался под кожу, заставляя мысли становиться вязкими. Мэйбл чувствовала это каждый раз, когда спускалась сюда. И всё же она приходила.       Девушка не могла объяснить Форду, почему её тянет обратно наверх почти сразу после их разговоров. Почему внутри возникает странное беспокойство, если она задерживается слишком долго. Словно кто-то ждёт. Словно её отсутствие замечают. Это чувство было не приказом и не страхом. Скорее… необходимостью.       Иногда, когда Форд произносил имя Сайфера с ненавистью, в груди Мэйбл что-то сжималось. Не от согласия. Не от протеста. От смешения. Она знала, что должна его ненавидеть. Знала, что всё происходящее неправильно. Что она здесь пленница. Что Страхомида — не место для неё.       И всё же, вспоминая его взгляд, его голос, она ощущала странное тепло, которое не укладывалось в рамки здравого смысла. Это тепло пугало её больше, чем решётки. Иногда ей казалось, что она просто запуталась. Иногда — что уже сделала выбор. Но каждый раз, когда пыталась назвать это вслух, слова рассыпались. Она подошла ближе к решётке, словно расстояние между ними можно было сократить хотя бы так. — Знаешь, я прошу тебя, дядя Форд… если у меня получится тебя освободить, то я хочу, чтобы ты помог мне на Земле.       Форд нахмурился. — Чем, Мэйбл?       Она отвела взгляд, впервые за всё время её голос стал тише. — Помоги мне вновь стать той, кем я была… и не плясать под его дудку.       Последние слова дались ей тяжелее всего. Потому что где-то глубоко внутри она не была уверена, что действительно хочет перестать слышать эту музыку. И это осознание она скрыла даже от самой себя.