Я сестра Седого

      Я все еще вспоминаю слова Лорда, сказанные мне вчера. Он утверждал, что все в этом Доме — монстры. Но так ли это? Просто Лорд, наверное, смотрит на них лишь с одной стороны. Но любой человек многогранен, даже живущий здесь. И среди плохого ведь должно быть что-то хорошее. Хотя бы одна вещь из сотни делает человека не монстром, а жертвой обстоятельств. А они брошенные семьей, никому не нужные одинокие дети — это само по себе смягчает приговор. У них нет достойного образца для подражания, они живут, основываясь на личном опыте. Они не чудовища, они просто несчастны. На самом деле это не мои слова, а моего брата. Да, да, я его сейчас цитирую. Именно об этом и предупреждал, когда отправлял меня сюда. Снова я на улицу, иду к знакомому лазу, собираюсь вновь подышать свободой. — Мышь! — услышав знакомый голос, я подскакиваю на месте. Оборачиваюсь, я поймана на месте преступления Черным. Видимо, сегодня не выйдет встретиться с Лёхой, а я так жду этого. — Какая неожиданная встреча, я решил побродить по двору, сна ни в одном глазу, — жалуюсь я, пытаясь не переигрывать. — Я знаю, что ты идешь в Наружность. Я видел вас тогда. — Отлично, потрясающе, и что мне собственно предпринять? Сказать, что Черному всё приснилось? Или что у него галлюцинации? — Ты расскажешь? — спрашиваю лишь я, для меня это важнее всего. — Нет, но… — Ох, уж это вечное «но», как же раздражает. — Ты можешь взять меня с собой?       Я гляжу на него, как на идиота. Словно он просит запихнуть его в чемодан и взять с собой в путешествие на самолете. В смысле, он слишком крупный для этого и не поместится! Опасно очень, я рискую всем. — А сам ты не можешь? — задаюсь я вопросом, — Тебе шестнадцать, откуда такая беспомощность? Глупо говорить в подобном тоне с человеком, у которого в руках твой секрет. Какая оплошность! — Жень, если бы я только мог, ты думаешь, я бы оставался задыхаться в этом Доме? — в его голосе я слышу мольбу, и она подкупает меня, — Я не был на той стороне не один год. Я гулял по Наружности в глубоком детстве. Думаешь, Она примет меня? Люди оттолкнут меня, мир оттолкнет. Помоги, и я никому не расскажу. Клянусь тебе! — Черный, почему бы тебе не пойти к черту со своим нытьем? — бормочу я, тяжело вздыхаю, хватаю за рукав куртки и тащу в сторону дырки. — Я сегодня с приятелем, — говорю я, когда мы подходим к сетке, предупреждая Лешу. После обращаюсь к Черному. — Я пойду первым.       Черный кивает головой, я опускаюсь на четвереньки и выползаю с другой стороны забора. Узкая щель абсолютным образом не подходит крупному Черном. Но чудесным образом он присоединяется к нам в скором времени, словно Дом отпускает его на прогулку.       Обнимать Лешу как-то странно, поэтому я приветствую его рукопожатием. — Так уж вышло, — поясняю я, глядя в удивленные глаза Леши. Его зрачки округляются, он решительно не понимает, что происходит. — Леша, Черный. — Черный? — у Леши чуть челюсть не выпадает, — Это же прилагательное, как можно называть человека прилагательным? К тому же, если он белый? Что за тупая логика?       Поворачиваюсь в сторону Черного, кажется, тот даже не слышит реплики Леши. Еще бы — домовец полностью поглощен местными видами, наверстывая упущенные года. — Чувствую себя летуном, — бормочет Черный, улыбаясь. Пока он где-то не здесь, мы с Лешей обмениваемся дневниками. Шепчу на ухо другу: — Будь с ним помягче, человек сидел взаперти лет девять. — Что? — восклицает Лешка, — В смысле? Нет, он не глупый, просто в это и правда обычному человеку с трудом верится. — Черный, а Черный, какие достопримечательности хочешь посетить? — спрашиваю я, толкая его головой в плечо, пытаясь вернуть в наш мир. — Мне все равно, давайте просто погуляем, — как-то рассеянно и без энтузиазма отзывается он. Но Черный трусливо жмется ко мне, словно действительно полагает, что Наружность тотчас же накинется на него. — Ладно, только капюшон хотя бы накинь, замёрзнешь ведь, — хотя, в принципе, можно было бы заставить его замерзнуть, чтобы он скорее вернулся в Дом. Но ведь Черный заболеет, наверняка, заразит всю четвертую… Нет, спасибо. — Черный, расскажи что-нибудь о Доме, — просит глупый Алексей, не понимающий, что ничего не добьется.       Я хватаю Черного за локоть, этот идиот, слов нет — одни эмоции. Он и впрямь не приспособлен к этому миру абсолютно. Словно Толстый. Третий ребенок мне не нужен, не хочу становиться многодетной матерью. Объясняю ему великую истину: — Черный, это называется проезжая часть. Нельзя бродить по дороге, как тебе будет угодно. Тут гоняют машины, а тебе будет больно, если они тебя переедут. — Я помню, — неожиданно произносит Черный. Гляжу на него вопросительно, — меня привезли в Дом на машине. Я помню, как меня тошнило по дороге и как я не хотел туда ехать. — Знаешь, ты не выглядишь так, словно и сейчас хочешь туда возвращаться, — произносит Лешка, тотчас меняя тему. — Так расскажи мне о Доме. На другой стороне мы идем к парку. Холодно, я замерзаю, даже перчатки надеваю. Припрыгиваю, пытаюсь согреться. — Негласное правило, нельзя рассказывать о Доме посторонним, — с грустью говорит Черный. Такой ответ не устраивает не только Лешку, но и меня: — Знаешь, как бы и на улицу особо выходить нельзя, судя по негласным правилам, конечно. Так что сегодня День без правил. Я никому не расскажу, трепись, сколько влезет. Кстати, нам пора возвращаться. Дойдем до того фонаря и обратно пойдем.       Черный смелеет, теперь идет немного впереди, тщательно все оглядывая. Мы с Лешей идем позади, переглядываемся, он обнимает меня за плечи. А я все боюсь, что Черный обернется в неподходящий момент. Подумает еще чего. Нет, между мной и Лешей только дружба и только дружба. Просто я сомневаюсь, что в холодном Доме приняты подобного рода жесты. Парни держатся отчужденно. Может быть, дело во мне, но я даже не могу представить обнимающихся Сфинкса и Слепого, хлопающих друг друга по плечу или какие-то другие жесты, свойственные друзьям. Даже они держат дистанцию.       И Черный начинает говорить, сотрясая воздух громкими словами. Рассказывает о детстве, о юности… И все его истории поражают Лешу действительно сильно. Мы уже возвращаемся обратно к сетке, Черный заканчивает свою речь, а Лешка, присвистнув, сообщает: — Это похоже на жестокое обращение с детьми. Жень, я не пущу туда тебя. Там дурдом какой-то. Богом забытое место. Еще два года, мне исполнится восемнадцать, я организую крупный проект, заработаю денег, куплю этот Дом и снесу его с лица Земли… Уничтожу эти страдания людей и детей. — Вообще-то там все не так плохо, просто Черный жуткий пессимист, — пытаюсь переубедить я друга, но кто меня слушает? — Черный, мне жаль, но пора возвращаться, пока нас не хватились. — Черный послушно кивает. Так и заканчивается наше чудесное и удивительное приключение. А дальше время Серого Дома. Словно старые друзья, Леха жмет руку Черного, ударяет его по плечу и говорит: — Держись, братан, все будет хорошо.       Какой же все же Лешка дружелюбный и общительный малый, поговорил с человеком максимум пятнадцать минут, а уже вписывает его в список братьев. Нельзя же так. Черный немного теряется, поэтому спешит ретироваться на свою территорию, где он точно будет в изоляции от всего странного и нового.

***

      Мы с Черным разделились, не желая привлекать лишнее внимание. Он остается на улице, я захожу первой. Странно, Рыжего не встречаю. Еще рано, свет в коридорах горит. Мне в глаза бросается надпись, написанная синим маркером:

«ОСОЗНАЛ СВОИ НЕДОСТАТКИ. ПОДЕЛЮСЬ С ЖЕЛАЮЩИМИ БЕСЦЕННЫМ ОПЫТОМ. ПРОСВЕТЛЕННЫЙ»

Интересно, кто это и где его найти? Нужно будет заглянуть, коль опыт предлагают.       Слышу шаги — неспешной походкой в мою сторону идет мой Вожак. Он останавливается рядом со мной, в знак приветствие машет рукой. Волосы по-особенному спутаны, свитер запачкан, снова босиком. Его не было три дня, наверное, это лес потрепал его, если Изнанка действительно существует.  — Можно вопрос? — осторожно спрашиваю я, чувствуя лишь страх. Но, видимо, он не слышит, потому что он задает свой вопрос: — Ты боишься меня? А что я могу ему сказать? Лгать Вожаку опасно, тогда остается правда. — Я боюсь не тебя, Вожак, я боюсь, что если сделаю что-то не то — против меня ополчится весь Дом. — Такие люди раздражают вдвойне, хранящие все недовольства в себе — втройне. Я вижу, когда ты говоришь со мной, то тщательно подбираешь слова. — Это не… — рефлекторно ударяю себя по губам, — это правда, Слепой. Ты прав сейчас. — Какой у тебя вопрос? — перескакивает он с темы. На самом деле у меня их три. — Кто такие летуны? — спрашиваю я. Он пожимает плечами: — Это люди Дома, которые выходят в Наружность и с собой приносят сигареты, продукты питания, украшения и многое другое. Так вот выход из моей ситуации, закусываю губу, хоть бы вышло: — Что нужно для того, чтобы стать летуном? Могу я им стать? — Можешь, но только если ты не презираешь Наружность. Многие из нас ни за что и никогда не пересекут эту черту. — Его категоричность поражает. Если Слепой не планирует уходить в Наружность, значит, он предпочитает погибнуть в Доме? Иного пути нет, так ведь? Время вопроса номер два: — Тебя не было три дня, ты ведь знаешь, что Лорд вернулся вчера? — Я знаю обо всем в этом Доме. Если меня нет рядом с тобой, это не значит, что ты можешь вытворять, что хочешь. Я все равно узнаю. У стен есть уши и глаза. — Своими словами он пугает меня. Теперь буду каждый раз оглядываться по сторонам с опаской. Теперь точно паранойя разовьется. Хорошо, хоть мои мысли точно под защитой. — Последний вопрос. А кто такой Просветленный? — наконец, спрашиваю я. Слепой хмурится. — Кто рассказал тебе? — Он даже повышает голос. Впервые. Это не свойственно ему, словно эта тема под запретом. Но почему? Тут же ясно написано? — Мне никто не говорил, вот здесь написано про него, — говорю я в свое оправдание, трясусь вся. Не каждый день Вожак доводит тебя до сердечного приступа. — Что там написано про него? — мне кажется, или Слепой действительно бледнеет? Я читаю ему вслух надпись, он ничего не поясняет, лишь говорит: — Живо иди в комнату и приведи мне Сфинкса. Но так, чтобы остальные ни о чем не догадались. Позови именно его. Приведешь кого-то еще, тогда лучше вообще не приходи. Лучше прячься где-нибудь.       Ноги становятся ватными, слишком большая ответственность, слишком важное поручение. А если я провалюсь… Как Слепой может удивляться, что его боятся, и одновременно говорить такие жуткие вещи?       Захожу в комнату, подхожу к Сфинксу: — Ты не мог бы мне помочь кое с чем? — спрашиваю я у него. Он все играет в шахматы с Табаки. На уговоры уходит пять минут. Первую минуту трачу, убеждая Сфинкса пойти со мной, остальные — умоляя Табаки остаться здесь. В общем, я привожу Сфинкса. Слепой водит рукой по надписи. — Сфинкс, прочитай, что здесь написано, — просит Слепой. В нашей стае проблема с доверием. Они принимаются о чем-то шептаться, я ничего не понимаю. Тешу себя надеждой, что они прояснят ситуацию, но нет. — Кто такой Просветленный? Скажите мне, пожалуйста, — мое любопытство, терпеть его не могу. Но меня беспокоят лица парней. Они ошарашены, удивлены, словно призрака видят перед собой. — Либо мертвец, восставший из гроба, либо самозванец, собирающийся ему подражать. Какой больше по душе тебе? — глядя на меня своими зелеными глазами, спрашивает Сфинкс. Я замечаю в них обеспокоенность. — Никакой? — скорее задаю я вопрос, чем утверждаю. Расклад действительно не очень. Тяжело вздыхает Сфинкс. — Я пошел. — Только давай скорее, я пока послежу, чтоб никто не пришел, но краска необходима сейчас, — отзывается Слепой. Я одна пропускаю мимо ушей реплику, в которой Сфинкс говорил, что идет за краской? У этих парней абсолютно точно какая-то духовная связь. — Мышь, никому не говори об этом, — ненавижу я подобные просьбы, их слишком много. Черный, Лорд, теперь вот Слепой. Секреты вперемешку с тайнами — раздражает до безумия. — Особенно не говори Помпею. — Я без понятия, причем здесь Вожак Псов, но я не особо горю желанием говорить с ним, — отвечаю я, а после добавляю: — Если это твой приказ, то, конечно, я буду нем, как рыба. Приходит Сфинкс с белой краской, замазывает надпись, пишет что-то сверху. После чего идем в комнату.

***

Но, увы, наша тайна не может остаться тайной в этом месте. Увы и ах, но это так. И что же в итоге?       На следующий день я возвращаюсь с завтрака. Замечаю Табаки около той самой стены. Он со шпателем в руках пытается отодрать слой краски. У меня возникает два вопроса. Где Табаки раздобыл шпатель? А второй я озвучиваю: — Табаки, что ты делаешь? — Тут что-то не так, я уверен! — восклицает он, очищая миллиметр за миллиметром. Получается весьма неплохо. — Я знаю эту стену, как свои пять пальцев. И вот я еду себе на завтрак, абсолютно никому не мешаю… А тут!       Он вскидывает руки, указывая вверх шпателем, я поднимаю голову в указанном направлении, рассматриваю совершенно обычные трещинки на потолке. — Дорогуша, и до чего ты глупый! Да не туда гляди, не туда! — он возвращается к своей кропотливой работе, — Так вот, значит, что-то не так абсолютно точно! Стены как будто чужие, и веет от них противным холодом. И они ка-а-ак закричат, я аж чуть с коляски не слетел! Я хочу сказать Шакалу, что стены не кричат, но не собираюсь разочаровывать человека. Пусть верит, во что хочет. — Так вот, о чем я? — Табаки один из тех людей, который рассказывает крошечную историю полтора часа, найдя любую возможность переменить тему и сбиться с пути истинного. — Смотрю здесь надпись, странная надпись, не имеющая смысла. Ясно одно: писал либо дурак, либо человек спешащий. Дураки, знаешь, люди ленивые, чтобы предыдущую надпись замазывать. Да и к тому же, точно помню, что на этом месте вчера ничего не было! Зуб даю, а зубы вообще-то — в Доме ценность редкостная. Эквивалент стоимости, вот представь. Представлять особо ничего не хочется, но да ладно. Напрягаю мозг, готова представить всю ту ерунду, что планирует сообщить мне Табаки: — Так вот, дорогуша, представь, приходишь ты к тому же Белобрюху и говоришь ему: «Мне Рокфор, милочка!». А он тебе знаешь что? На самом деле имя Белобрюх в моей фантазии абсолютно не связывается с милочкой. Табаки продолжает: — А он тебе: «Дорогуша, зубы на стол!» А ты что? Ты человек бесчестный, все слова пустил на ветер, давая пустые обещания. — И что? — тупо спрашиваю я, не в силах сделать вывод из всего этого длинного рассказа. — В смысле «что»? — Табаки взвизгнул, — Без сыра ты остался, вот что! Так вот, ты уже без сыра, так что мы продолжаем. А если не было надписи, если какой-то смысл закрашивать пустую стену, тратить на это время и силу? — Может, это взгляд творческого человека? Не стоит нам разрушать великое творение? — пытаюсь остановить Табаки, но Шакал не тот человек, которого возможно остановить. Он подобно лавине. С ним спорить и бороться бесполезно. — Всё, готово! Ай да я! — восклицает Табаки, счастливый и гордый. Еще бы, там ведь действительно надпись обнаруживается, да еще какая! — Какой милый человечек, подкинули мне загадок с утра пораньше! Интересно, кто меня так любит? — задается вопросом Табаки, улыбаясь всеми своими зубами. На мой взгляд, все они на месте, так что Шакал умеет держать свое слово. Только, по-моему, его зубной теории верить нельзя. — Да, брось Табаки, зачем тебе это надо? Лучше пойдем, сегодня же твой любимый менялкин день! — я стараюсь соблазнить Табаки и увести отсюда подальше. — Цыц! — машет он руками, — Дорогуша, какое неуважение! Люди вообще-то старались для нас, а мы что просто пройдем мимо ради удовлетворения собственных потребностей? Это же эгоистично! Вздыхаю, тебе следует дышать и успокаиваться. Прости, Слепой, я честно пыталась, можешь наказать меня. Табаки достает пристегнутый к коляске рюкзак: — Это не то… И это не то… Кто положил сюда огрызок яблока? Ай, неважно, пусть уж перезимует зиму здесь, снаружи-то холодно. Так, шапка мне не нужна, а вот — нашел! Я даже заинтригована, что же он так усердно искал. — Табаки, откуда у тебя лупа? — пораженно восклицаю я, — Что у тебя за секретный рюкзак?       Он подносит стекло к правому глазу, тотчас же он увеличивается в размерах. Так и ведет по своему лицу, я хохочу над ним. Наконец, Табаки рассматривает надпись. — Мышь, тут написана крохотная цифра один! Это не все! Есть еще надписи из этой серии. Ты иди туда, а я в противоположную сторону. Кричи, если найдешь! — и он исчезает из виду прежде, чем я успеваю спросить степень его уверенности в том, что надписи действительно есть, а это не плод его воображения.       Я послушно шагаю, рассматриваю каждый сантиметр стены. Всякие объявления, умные мыслишки, новости. Стена, подобна газете. Если ее не читать, то можно отстать от жизни. «Ради вас!» — Читаю я надпись, почерк похожий, да еще и синий маркер. Бегу к Табаки, он тоже мчится ко мне. — Нашел! — кричим почти одновременно. — Я вернулся, — начинает Табаки. — Ради вас! — заканчиваю я фразу. Я счастлива, думаю, Слепой не будет слишком сильно злиться, в конце концов, мы нашли информацию новую о волнующем Вожака вопросе. — Потрясающе! — Табаки тоже доволен, — Конец скучному однообразию, сколько уже можно пытать нас серостью?! О, Помпей! Услышав его имя, тотчас же я бледнею. Пожалуйста, пожалуйста, Табаки, только не говори… Неожиданно Табаки начинает хохотать, как ненормальный: — Прикинь Помпей, Просветленный вернулся ради тебя. Смекаешь? Все происходит слишком быстро. Помпей бросается к Табаки, чувствую неладное, когда тот скидывает его с коляски со словами: — Как же ты меня достал, ненормальный!       Как он смеет трогать Табаки? Да, его шутки бывают обидны, но Шакал из моей стаи. Подбегаю к ним, конечно же, вряд ли чем смогу помочь, но все же. Цепляюсь за Помпея, понимая, что, возможно, подписываю себе смертный приговор. Он толкает меня слегка, я не отстаю. Вожак Псов поворачивается ко мне, его дохлые мыши касаются кожи на моем лице. Это хуже любого удара. Я отскакиваю в сторону от брезгливости и визжу. — Господи, да что за мерзость? Фу, господи, фу! И на мои вопли сбегается весь Дом, знаете ли. Да, в силе девушки не могут дать фору парням, но позвать подмогу — в состоянии. Табаки распластанный лежит у стены, Помпей завис чего-то. Я подбегаю к Шакалу, у него огромный синяк под глазом, да еще и весь потрепанный. — Мышь, ты прямо зажег! Гордость ты моя, иди сюда, иди! — восклицает он, я подхожу ближе. Табаки обнимает меня. Тут уж подходят к нам Сфинкс со Слепым. Сфинкс спрашивает: — Что вообще тут произошло? — Да Помпей вообще обурел — на людей кидается, он какой-то взрывоопасный малой! — жалуется Табаки. — Просто скажи мне, что ты ему сказал. За что он тебя так? — Настаивает Сфинкс. — Ах, ты какой гадкий! Фи! — вопит Табаки, — Никакого уважения! — Видишь Табаки, если бы я к тебе не привык, даже за такие слова мне захотелось бы тебе врезать, — говорит Сфинкс, — так что колись давай быстрей, не трать наше время. — Он сказал тому, кому не следовало говорить о том, что должно было остаться в тайне. Но не осталось, потому что Табаки очень умный и дотошный, — объясняю я сложившуюся ситуацию. — А ты чего визжал как резанный? — наконец, подает голос Слепой. — Да, все потому, что только Мышь и ценит меня, — отзывается с пола Табаки, обиженно надувая губы.