Я сестра Седого

1

Тихий нерешительный стук в дверь возвращает Акулу в реальность. Он сидит, чуть сгорбившись, наблюдая за происходящим на экране телевизора. И как раз в тот момент, когда главный герой боевика, наконец-то, отыскивает любовь всей своей жизни, ровно перед тем как начались бы финальные титры, он щелкает пультом, картинка исчезает. — Войдите, — бросает Акула раздраженно. В кабинет осторожно входит повариха, кажется, та самая главная из них, кто заведует всей кухней интерната. Она садится напротив него. Ее седые волосы собраны в тугой пучок и спрятаны под белой шапочкой. Растерянный взгляд женщины не предвещает ничего хорошего. — Да, я вас слушаю, — он глядит на нее исподлобья, словно она отвлекает его от дела государственной важности. — Понимаете, сегодня я пришла утром на кухню, как обычно… — Повариха говорит так медленно, что окончательно выводит Акулу из себя. — Кое-что пропало, понимаете? Акула тяжело вздыхает, нехотя произносит, словно отмахивается от назойливой мухи: — Продукты? — Нет, что вы… Продукты пропадают очень часто, но ведь дети растут и им нужно намного больше, чем мы им даем. — Пришедшая качает головой, закусывает губу, долго не решаясь что-то сказать. — Пропали ножи. Взгляд Акулы меняется — кому потребуются ножи? Только если эти дикие животные снова что-то не замышляют. — Много? — Спрашивает он. Повариха послушно кивает: — Просто я подумала, что вы должны знать об этом. На всякий случай. «На всякий случай». — Эхом ударяется в его сознании эта фраза, пугающая до безумия. Кажется, эти сопляки снова готовятся очернить репутацию Дома. — Я вас понял. Приму меры. — Взглядом Акула указывает пришедшей на дверь, намекая, что разговор на этом закончен.

2

. Он сидит в Первой, прямо на полу, с болью оглядывая комнату. Обстановка абсолютно обыденная. Заправленные кровати. Сложенные на стуле черно-белые вещи. Стопка книг, выстроенная на полках в ровный ряд. Как такое могло произойти? Как Гомер мог не доглядеть за детьми? Сколько он уже в Доме, ведь так давно, чтобы наблюдать за взрослением этих мальчишек. Они радовали его постоянно: хорошими оценками, примерным поведением, совершенно отличающимся от остальных. Гомер словно жил все это время на острове вместе со своими детьми. Что могло произойти такого, чтобы они так сбежали, даже не прихватив вещи? Как он мог пропустить побег больше десяти колясников? Ведь только один парень из их группы умел ходить. Гомер верил, что их диагноз — вовсе не приговор. Что именно благодаря тем знаниям, которые они получали в Доме под руководством Гомера, Фазаны бы сумели потом построить светлое будущее. Они были бы счастливы за стенами Дома после выпуска. Конечно, Гомер не был слепым. Он видел, что их травят — над его группой издевались, а они были такими беспомощными перед обидчиками. Он мечтал, что его группа станет сильнее. Поймут, что неважно мнение остальных — главное, что в их голове. Упустил… Он не мог больше смотреть на эту мертвую атмосферу комнаты. Он ненавидел себя настолько, сколько мог. Гомер предал их своим невниманием. Он мог бы разобраться во всем, но попросту полагал, что делает лучше для них. Гомер грызет большой палец, как будто мужчина в пятьдесят лет может себе такое позволить. Медленно он поднимается с пола. Подходит к столу, берет ручку и принимается писать заявление на увольнение. Он хотел это сделать давно, но не мог позволить себе бросить своих детей. Теперь для него все кончено.

3

. Снова стук в дверь. Кажется, Акула теряет свой покой. Он глядит на настенные часы. Стрелка едва достигает двух часов дня. Акула мечтает о моменте, когда она приблизится к шести. Только тогда, прихватив с крючка серое пальто, взяв свой черный портфель, он смог бы неспешной походкой пройти по коридорам, брезгливо оглядываясь по сторонам. Акула бы вышел на улицу. Сел бы в свою машину и помчался бы на всей скорости домой. — Вызывали? — В кабинет входит Старик в зеленом тулупе, в своей смешной фуражке. — Да, черт возьми, вызывал. — Непрофессионально, но Акула не может держать свои эмоции в узде. Больше не может. Дождавшись, пока седой мужчина сядет напротив, он начинает. — Пятнадцать человек сбежали. Вы ведь в курсе, товарищ сторож, что вы не компетентны в своих обязанностях?  — Если я был таким одним. — Лишь произносит Старик. Щеки Акулы вспыхивают от подобной дерзости. Сторож намекает на него? — Вы упустили пятнадцать человек, больше половины из которых, на секунду, колясники. — кричит Акула. — Они не уходили за ворота. — Отвечает ему сторож, в его голосе непоколебимое спокойствие. Акула усмехается: — Что вы говорите… То есть, по-вашему, они до сих пор на территории интерната? А, может быть, они просто растворились в воздухе? Старик снимает фуражку, кладет ее на стол, видимо, понимая, что разговор будет мучительно долгим. Упрямо он медленно повторяет: — Они не уходили за ворота. Акула теряет свое самообладание окончательно: — Чокнутый старикан, тебя надо было уволить очень давно… Хотя нет, после выпуска тебя вообще не следовало брать на работу… Ты портишь репутацию интерната. — Слепой глупец, как будто у этого места вообще есть хоть какая-то репутация. — отзывается сторож так тихо и миролюбиво, что заставляет Акулу под столом сжать покрепче кулаки и стиснуть пожелтевшие зубы. — А я смотрю, вы умны. Так расскажите, куда, черт возьми, исчезли дети? — Он, действительно, уже кричал. Если бы не долгие тренировки, то, возможно, Акула уже давно сорвал свой голос.  — Я бы сказал, — лишь пожимает плечами Старик, беря со стола свою фуражку, надевает ее на голову, только после этого продолжает. — Но ведь вы все равно не услышите меня, так что в этом нет никакого смысла, лишь пустая болтовня. Простите, мне больше нечего вам сказать, мне нужно идти сторожить. Он действительно встает со стула, такого хамства Акула не мог простить. Директор интерната был просто вне себя от гнева, он буквально чувствовал, как каждая клеточка наполняется желчью. — Вы будете уволены! — истерично восклицает Акула, трясясь от злости. — Можете прощаться с этим местом! Старик поворачивает ручку двери, оборачиваясь, произносит на прощание: — Увы, это не вам решать. С этими словами он действительно покидает кабинет. — Чокнутый! Да у тебя маразм! — кричит вдогонку Акула, вскакивая со своего кресла. Но его никто не услышал, это взбесило директора интерната окончательно. Точка кипения была достигнута. Акула выбегает за ним почти сразу, но Старик поспешно шагает, никак не реагируя на вопль директора, абсолютно игнорируя его. Акула видит своих воспитанников, которые таращатся на него во все глаза. Моментально он берет себя в руки. Репутация важна. Но когда мимо него проходит парень со странными летучими мышами на шее, он не выдерживает и почти взвизгивает: — Живо в мой кабинет! Помпей жмет плечами, и за спиной у директора усмехается, глядя на своих состайников. Акула хватает его за руку и втаскивает в свой кабинет. Захлопывая дверь, он произносит: — Сколько чокнутых в этом месте! Нет, я не позволю сделать вам таким же и меня! Быстрым движением руки, он срывает с Помпея эту мерзость, подбегает к окну, распахивает его и выбрасывает летучих мышей вон из его интерната. Помпей смиренно смотрит на него, ни звука не произнося. — Вы закончили? — Наконец, произносит Помпей. — Теперь я могу идти? — Проваливай и передай своим дружкам, что я слежу за вами. — восклицает Акула. — Теперь вы будете дышать лишь по моему разрешению. Помпей выходит, а до Акулы доносится заливистый мальчишечий хохот. Даже воспитанники смеются над ним. Он посмешище в их глазах. Стрелка часов едва коснулась четверти третьего.

4.

Акула уже даже не смотрит телевизора. Он сидит, закрыв лицо руками. Они выжимают все соки из него. Кажется, именно Они вызывают у него рак, именно они подрывают его здоровье. Лишь их молитвами. И снова стук. Акула вскрикивает в очередной раз: — Войдите. Господи, он даже боится представить, кто приходит на этот раз, и с какими вестями входят они в кабинет. Стрелка часов указывает ровно на три. Осталось всего три часа, и этот кошмар на сегодня подойдет к концу, но лишь на сегодня. Завтра опять придется возвращаться в это треклятое место — в его личный ад. Где же он так провинился, раз заслужил такое? В кабинет входит Гомер. Выглядит он паршиво, слишком дерганый и в особенности потрепанный. Небритый, в помятом костюме. Акула никогда его не видел таким. В руках Гомер сжимает какую-то бумажку. Он садится на стул, нерешительно протягивая ее директору интерната. — Что это? — Спрашивает Акула у того, хотя прекрасно понимает. Он надеется, что собственные глаза его обманывают. — Это заявление на увольнение. — Отвечает Гомер, его голос дрожит. — Я хочу уволиться. Акула глядит сквозь него, отчетливо осознавая, что, кажется, теряет одного из самых адекватных людей интерната. — В этом нет необходимости. Я не стану это подписывать. — Отзывается Акула, беря листок в руки, и поспешно рвет его на две части. — Ты нужен мне здесь, сейчас в особенности. — Но я допустил ошибку, мои дети исчезли, — голос Гомера срывается, глаза хоть и блестят ненавистью, но лишь к самому себе. — Ты можешь ее исправить, — Акула встает и подходит к окну. Глядя вниз на белоснежный снег, он неожиданно замечает ссутуленную фигуру. Кто-то что-то ищет. Тот самый мальчишка, которого он отчитывал всего сорок минут назад. Он нагло поднимает дохлых мышей и вешает себе на шею, словно ожерелье. Медленно отходит назад, закидывая голову вверх, и замечает Акулу. Воспитанник рад, что директор наблюдает за ним. Нет, погодите, он упивается этим, подлец. Акула глядит на своего воспитанника, тот что-то ему показывает. Если зрение не обманывает — это средний палец. Зачарованно наблюдая за этим действием, директор интернета вновь теряет самообладание: — В четыре часа состоится экстренное собрание. Оповести воспитателей, но только мужской половины. У меня нет претензий к воспитателям девочек.

5

. Они стоят перед ним, все четверо. Взрослые мужчины смотрят на своего начальника, ожидая объяснений. Конечно, они догадываются о причинах экстренного сбора. — Это вопиюще! — Восклицает Акула, ворох бумаг, которые он сжимает в руке, падают на стол. — Больше пятнадцати человек исчезли! Один мертв! А еще они вооружаются ножами! Ральф видит личное дело Слепого — его воспитанник исчез два дня назад, став одним из многих. — Четырнадцать мальчиков из Первой, двое из Второй, один из Шестой и еще один из Четвертой ушли за ворота. — продолжает Акула. — Вы хоть понимаете, что это значит? Ящер, слушая этот истерический вопль, морщит лицо, едва сдерживая ухмылку. Ситуация и впрямь плачевная, но реакция Акулы слишком уж радует воспитателя. Директор интерната такими темпами скоро потеряет рассудок, не иначе. — И чего вы молчите, куда языки свои засунули? Неужели стыдно, что не можете уследить за этими сопляками? — Акула устраивает им разнос, прежде всего, желая выпустить пар. — Итак, с этого дня у нас комендантский час. После девяти никто не может выйти из своих комнат. Вы лично обыщете каждую комнату на наличие острых предметов, даже бритвы изымаете. Будут бриться исключительно по расписанию и под вашим четким контролем. Я не позволю, чтобы здесь произошла поножовщина, я понятно объясняю? — Обезоружить да, — кивает головой Ральф, — но они никогда не примут ущемление их свободы. Они будут бунтовать. — А мне плевать, — чеканит Акула. — Это теперь ваша забота. Вы теперь переедете к ним. Будете жить в комнате Первой группы. Будете дежурить по двое каждый вечер, следить за каждым их движением. И если хоть одна мышь высунет свой нос из комнаты после девяти, вы будете оштрафованы.

6.

Воспитатели обосновались в Первой, наивно полагая, что их передвижения остаются для воспитанников в тайне. Они понятия не имеют, что Логи уже давно бегают, словно ужаленные, передавая эту информацию. Без Акулы атмосфера теряет свою формальность и принужденность. Теперь воспитатели вольны говорить, что думают и особо не стесняются своих фраз. — Он прав, ведь… — начинает Гомер. Он выглядит подобно ребенку, которого отчитали родители за невинную шалость. Бывший воспитатель Первой сидит за столом, сгорбив спину, даже не глядя на своих собеседников. Ящер его перебивает абсолютно бесцеремонно. Он стоит у окна, упираясь о подоконник костяшками пальцев: — Человек, который прав, никогда в жизни не будет перекидывать полностью ответственность на других людей. Шериф начинает хохотать, а когда он берется за это дело, то его уже не остановить: — Точно! Шесть пятнадцать, не так ли? Давайте дружно посмотрим в окно на удаляющуюся фигуру нашего директора, который по расписанию так быстро бежит к своей машине, что он бы победил любого олимпийского чемпиона по бегу. Больше всего в словах директора его возмутили штрафы. Зарплаты в интернате мизерные, ему едва хватает на алкоголь и сигареты. Если дело было бы только в деньгах, он бы давно уволился из этого хламовника, руководство которого настолько прогнило. Нет, он просто привязался к детям, как и все в этой комнате. Шериф всегда понимал, что дети здесь не плохие — они просто другие, вот и все. Они все смотрят в сторону окна. Ящер злорадно усмехается, сейчас себя уже не нужно сдерживать: — Ты прав, бежит пулей. Такой смешной. Ящер с Шерифом дружно гогочут. Сами того не осознавая, они становятся так сильно похожи на своих воспитанников. — Давайте покурим, он вывел меня своей наигранной заботой. — наконец, говорит Шериф. — Печется лишь о репутации, а на детей, по сути, плевать. Впрочем, ничего нового. За эту истину невозможно не закурить. Все берут сигареты, лишь один Гомер даже не смотрит в ту сторону, остается в собственной позе. — Давай с нами. — Предлагает ему Ящер. — Я не курю, — твердо произносит Гомер. Он запрещал курить своей группе, курить самому было бы предательством. Воспитатель всегда был солидарен со своими воспитанниками со всеми своими запретами. Он требовал от своей группы хороших оценок, но при этом сам сидел вечерами за книгами. Гомер бросил курить когда-то давно, чтобы соответствовать придуманному образу идеальности. — Такой правильный, — смеется Шериф. — Может, поэтому твоя группа и сбежала, ты ведь до противности дотошный, такой мерзкий, что с тобой в одной комнате сидеть невыносимо. Такого Гомер стерпеть не мог. Воспитатель Второй открыто обвинил его в исчезновении ребят. Он было дергается, но голос Ральфа остужает его пыл: — Конечно, самое время для перепалок. У нас же нет других важных дел.  — Господи, они нас возненавидят, — отзывается Шериф, туша окурок об сделанную наспех пепельницу из подвернувшихся под руку предметов. Ящер, открывая окно и вдыхая морозной свежестью, произносит: — На самом деле слишком не рассчитывайте на ненависть. Они просто зарежут нас ночью и будут правы.

7.

— Звали? — Стервятник входит в комнату Ральфа, даже не стучась, лишь потому что знает — воспитатель его ждет. — Да, — отзывается мужчина. Он знает, что впереди слишком сложный разговор, причем трудный для них обоих. — Говорят, воспитатели к нам на этаж перебрались. — Говорит Стервятник, садясь на стул. — Я, конечно, поздравляю с новосельем, но желательно бы и о целях сего мероприятия узнать. Ральф долго крутит в руках шариковую ручку — обдумывает каждое слово. Стервятник не торопит воспитателя, просто терпеливо ждет. Наконец, Черный Ральф начинает: — Акула издал приказ. Мы должны изъять у вас острые предметы. Плюс ко всему комендантский час. Вы должны быть после объявления воспитателей в комнатах. Лицо Стервятника меняется в одно мгновение. На место простой заинтересованности возникает обеспокоенность. — Я скажу вам «нет» сразу, мне не нужны ваши доводы. — Отзывается Птица, качая головой, а ключи отбивают особую мелодию. — Будет менее болезненно, если ты мне поможешь, Стервятник. Иначе нельзя. Ты не ребенок — должен понять. — Ральф смотрит с надеждой на своего воспитанника, но тот вновь качает головой. — Если я бы был ребенком, то я бы не сидел здесь, рядом с вами и не вел переговоры, а играл бы в песочнице или, на крайний случай, со Слоном, — отчеканивает Стервятник, по его тону Ральфу становится ясно, что все еще сложнее, чем ожидалось изначально. — Только до возвращения Слепого… Акула поймет, что вы подчиняетесь, и ослабит хватку. — говорит Ральф, понимая, что они со Стервятником будто бы говорят на разных языках. — Вы не понимаете очевидного. Это окончательно подорвет всякий авторитет Слепого. А он и так висит на волоске. — Стервятник понимает слишком четко — перемены близки. Приказ Акулы лишь усугубит положение. — Это изменит всю структуру и иерархию. Мы не можем позволить себе подчиниться Акуле так просто, без борьбы. Люди не поймут нас. — Обещай, что хотя бы подумаешь и попытаешься обсудить, с кем нужно, это все о чем я прошу, — Ральф смотрит на него с надеждой. Он должен был хотя бы попытаться, хоть и понимал, насколько эти дети упрямы. — Я сделаю все, что в моих силах. Что-то еще? — Стервятник уже встает, смотрит на воспитателя вопросительно. — Это не все. — говорит Ральф. — Акула отдал вашу стаю Гомеру, теперь он ваш воспитатель. А я буду приглядывать за Четвертой. Но это все равно не имеет значения, я все еще за вами слежу. Стервятник хмурится: — Акулу нужно поставить на место, он не понимает, во что он лезет. Он не принимает свою крохотную роль во всем происходящем. Из-за этого создаются проблемы. Хотя в любом случае, по плану все должно произойти за закрытыми дверьми. Смена иерархии и уничтожение ненужного звена должны произойти в пределах комнаты. Все в порядке. Все идет по плану. Ральф глядит на него непонимающе. Эти дети снова замышляют убийство? И почему из уст Стервятника это звучит так просто, обыденно, совсем не жутко. — Кого ты должен убить?! — Восклицает Ральф. Кажется, однажды они доведут своими играми это сильного волевого мужчину до инфаркта или до психушки. — Я никого не должен убивать. Я не собираюсь играть чужую роль.– Стервятник пожимает плечами. — Не переводите зря воздух на пустые никчемные вопросы. Я не отвечу — вы и так знаете намного больше, чем вам полагается. Стервятник хмыкает, сует руки в карман брюк и идет прочь. Ему стоит как можно скорее обсудить все со Сфинксом. Ральф боится реакции воспитанников. Они болезненно воспримут правила — не подчинятся им. Стоит отобрать у Крыс их законные бритвы, которые становятся для них неотъемлемым атрибутом, так они выпустят иглы и начнут битву. Остальные присоединятся к ним. Неизвестно сколько они будут терпеть, прежде чем пойдут на открытое противостояние Акуле. Ральф ставит на пару дней, не больше.