Я сестра Седого

Странно описывать дни после ухода ребят на Изнанку. Я слишком плохо воспринимала реальность, будто отделилась от неё. Лишь одно было видно слишком чётко даже моим расфокусированным взором. Отпечаток страха, витавшего вокруг, ярким следом застывает на лицах каждого. Но они боятся лишь за себя, а я боюсь лишь за него. Мне не важна я, моя роль в этом и миссия, которую я должна исполнить. Я не знаю, сколько проходит времени с нашего прощания. Я не считала его вовсе тогда, тем более не считаю его теперь. Кажется, вечность. Я плету красные нити, пытаясь указать Рыжему дорогу Домой. Но он меня не слышит. Я схожу с ума. Буквально. Состайники подходят ко мне один за другим — пытаются вернуть в реальность и впихнуть в мой желудок хоть что-то. Я ем, не чувствуя вкуса. Просто нужно сохранить силу в пальцах, которые и так предательски дрожат. Движение за движением я вывожу какой-то причудливый узор спицами. Минута за минутой, час за часом, день за днём. 2. Я вяжу будто бы под музыкальное сопровождение, так на фоне играют шорохи реальности. Будто бы вдалеке раздаётся цокот каблуков. Я сразу понимаю, кто заходит в комнату и, судя по энергичным шагам, Лог приходит с новостями. Лэри твердит что-то неразборчивое. Всё приходит в движение, я тоже поднимаю на него растерянный взгляд. Интонация сразу выдает его — гонец принёс плохие вести. Последнее слово, что он произнес дрожащим голосом, вообще не стоило говорить вслух. Лишь зря переводит кислород, всё и так для меня очевидно и предсказуемо. — Убили, — сообщает Лог. Сердце сжимается на мгновение, а после стучит так быстро, словно пытается за минуту отбить все удары, которые предназначены мне в жизни. Меня начинает мутить. Я накрываю рот ладонями, думаю, что меня сейчас вывернет наизнанку. Заметив мою оживленную реакцию, Лэри воспринимает это за интерес. Он продолжает: — Помпей мертв. Стая перешла Валету. Я неожиданно для себя выдыхаю, слезы начинают капать из глаз. К своему стыду, плачу я от облегчения. На Помпея мне плевать. Не стану врать, хочу быть с собой максимально честной. Я теряю интерес, мои руки продолжают свое дело. Я даже их не слушаю. Только после я узнаю, что убили его ночью, просто перерезав горло. Нам запрещалось выходить из комнат в позднее время, это был кто-то из Псов. Я не замечаю дрожь в плечах Черного. Что-то изменилось бы, если бы я была внимательней в те дни? Сомневаюсь. 3. Второй раз отвлек от моего занятия приход Ральфа и Акулы. Я безучастно поднимаю голову, замечая что атмосфера комнаты изменяется: воздух будто бы становится спертым от напряжения. Как будто это вообще возможно, чтобы воздух менял консистенцию при входе в помещение незваных гостей. Директор сегодня какой-то особенно красный, в каждой его жилке я различаю ненависть к любому нашему вздоху. Сфинкс поднимается со стула моментально, подходя к двери, будто бы собой закрывая нас от испепеляющих взглядов. Я слышу громкий вопль Толстого, который в дальнейшем перерастает в сдавленный неиссякаемый плач. Он резанул меня по ушам. Македонский и Горбач подскакивают к нему, пытаясь успокоить, но наш малыш просто чувствует угрозу вошедших. Дети всегда наиболее чувствительны к агрессии, постепенно на моей коже появляются мурашки. Даже меня начинает трясти от плохого предчувствия. — Зачем вы пришли? — Слишком резко спрашивает Сфинкс, не обращая внимания на формальности. Он говорит от лица стаи, ведь до возвращения Слепого он являлся вожаком. — Сопляк, да как ты… — Вскрикивает Акула, но вдруг осекается, видимо, его, наконец, смущает крик Толстого. — По одному в мой кабинет. На личный разговор. Ральф отведет вас в столовую. Он указывает на Черного, Сфинкс стоит спиной, при упоминании Черного заметно напрягается. Кажется, в нем он не уверен процентов на сто. Я его прекрасно понимаю. Как только за ними закрывается дверь, Ральф лезет в карман, достав пачку сигарет, он без стеснения закуривает. Я ошарашенно гляжу на него, точнее, на дрожь в его пальцах, облаченных в перчатках. — Вы сами вынудили его, — отчеканивает воспитатель. Думаю, в эту секунду все ясно осознают: это разговор Ральфа и Сфинкса, невольными свидетелями которого становится Четвертая. Никто не смеет произнести ни слова. — Мы не убивали Помпея, — в тон ему отвечает Сфинкс, впрочем, отходя в сторону, пропуская воспитателя. Ральф садится на стул около окна, Македонский молча подносит ему пепельницу. Я не могу отвести от воспитателя взгляда. Его лицо непроницаемо, таким я его не видела никогда. Поджатые губы и пустые глаза заставляют меня дрожать еще больше: — Я знаю, что никто из вас не имел возможности сделать это. Это, бесспорно, Псы. Но вы причастны к смерти человека, уже второго. Но вы ведь не остановитесь, я не могу позволить вам продолжать. Кто-то должен вас остановить. Сфинкс выглядит разочарованно, он лишь бросает в ответ: — Я думал, вы умеете играть в шахматы, но, видимо, я ошибался на ваш счет. Ральф, слегка качнув в сторону головой, произносит: — Я не хочу участвовать в ваших играх, я не хочу повторения кончины того выпуска. Я сожалею, но ваша игра приведет к очередной поножовщине. Вот и все. Находка бледнеет, кажется, он не знает о судьбе прошлого поколения. Откуда ему, новички не знают подобного. Сфинкс вздыхает, видимо, его утомляет разговор: — Я уверен в тех людях, которые находятся в этой комнате. Мы боремся на другой стороне, мы не хотим крови, поэтому мы вынуждены обходиться малой, чтобы устранить угрозу на корню. Простите нас за наши методы, но, увы, они единственные верные. Ральф бросает на меня странный взгляд, Сфинкс будто бы это подмечает. — Вы… — Начинает Ральф, но его перебивают. В комнату входит Гомер, даже без стука. Подобному я удивляюсь, но, кажется, Сфинкса сложно застать врасплох. Не поворачиваясь, он лишь произносит: — Он не пойдет с вами, теперь он наш. Вы его не получите. Гомер пришел за Находкой, это очевидно. Бывший Фазан дергается, но взгляд Сфинкса заставляет его застыть на месте: — У вас нет права заходить сюда, это не ваша территория. И уж точно вы больше не имеете власти над ним. Вам следует уйти. Возвращайтесь в столовую, Акула будет разочарован, если не застанет вас там. Вы можете помешать его планам. Когда он не получит достоверной информации, то обвинит вас. Вы умный человек, должны понимать, что именно сейчас не следует идти против его глупых правил. Гомер бледнеет, он, видимо, не ожидал подобной реакции. Но глянув на наручные часы, кивает будто бы сам себе. Он уходит, произнесся лишь: — У нас отвратительный директор. Все об этом знают, он вредит всем. Странно услышать от Гомера подобное. Кажется, он, наконец, понял самую простую вещь во вселенной. — Господи, когда вернется Слепой? — Восклицает Ральф, — Только тогда директор ослабит хватку. При упоминании о Вожаке меня трясёт. Я начинаю усерднее перебирать нити. — Ладно, собирайтесь, ребята, нам нужно идти в столовую. — Примирительно произносит Ральф, кажется, он смирился с этой безжалостной игрой. — А ты… — он глядит на меня. — Оставь спицы здесь, его больной паранойей мозг может решить, что это тайное холодное оружие массового поражения и что ты захочешь перерезать ему горло во время личного разговора. Я растерянно смотрю на свои истерзанные пальцы: — Но это обязательно? Он кивает, у меня не остаётся выбора. Мысленно ругаюсь — это всё, что я сейчас могу. 4. В столовой мне становится ещё хуже. Каждая стая садится за свой стол. И я первый раз гляжу на пустой стул Рыжего, его никто не занимает. Ещё бы: он принадлежит Вожаку. Я замечаю взгляды Крыс, они бессовестно и абсолютно бестактно скашивают глаза на «трон», чуть ли не слюни пускают на него. Я отворачиваюсь, слишком противно смотреть на их ничем не прикрытую мерзость в лицах. Каждый из них ждёт весть о смерти Рыжего, тогда они смогут начать войну за лидерство. Хотя, возможно, нужно отдать им должное, они хотя бы из приличия решили подождать. — Находка, — шепчу я тихо состайнику, который сидит рядом. — Что ты расскажешь директору? Я вижу растерянность в его глазах. Парень поджимает губы, будто бы от обиды: — Пытаешься выяснить, не расскажу ли я им все про то, что мне удалось увидеть? Ты действительно думаешь, что я такой подлый человек? Я же не Фазан! И никогда по-настоящему не был им. — Господи… — растерянно бормочу я, не в силах произнести больше ни слова. Я имела в виду совершенно не это. По его пунцовым щекам я понимаю, что пока он злой — услышать меня не сможет. Так что я оставляю попытки оправдаться. — Они ущемляют наши права! — Неожиданно начинает вопить Табаки. Тотчас же он становится объектом всеобщего внимания. Но юного бунтаря это мало смущает, наоборот, даже раззадоривает. — Хватит это терпеть! Руководство пора на мыло! Давайте выскажем им все! Хватит это терпеть! Некоторые поддерживают его бунт. Крысы в особенности, ведь они страдают больше всех. Ножи и бритвы — их любимые игрушки. То же самое, что отобрать соску у младенца. — Замолчите сейчас же! — кричит Шериф. — Пока директор не пришёл! Кажется, я поняла только сейчас. Главная битва сейчас не с Фазанами. И даже не с Просветленным. Эти локальные столкновения меркнут с более глобальной проблемой — произволом директора. И главная особенность борьбы в том, что на нашей стороне теперь все воспитатели — это очень ярко читается на их поникших лицах. Директор работает здесь ради работы, воспитатели — ради детей. Вот главное различие между ними. Я бросаю взгляд на ладони — меня до безумия пугает отсутствие спиц. Вдруг Рыжий заблудится? 5. Приходит моя очередь. Акула не доверяет никому, лично приходит за каждым. Назвав моё имя, директор почти сразу же направляется в сторону своего кабинета, уверенный, что я иду следом. Я тороплюсь. Чем быстрее он допросит меня, тем быстрее я смогу вернуться в комнату и начать плести нити. Мы заходим. Он садится и с притворной гостеприимностью указывает кивком головы на стул. Послушно, я сажусь напротив. На его столе лежит моё личное дело. Пролистав его, Акула начинает свой допрос: — Итак. Известно ли тебе о местонахождении пропавших ребят? Я лишь отрицательно качаю головой. Если будет так и дальше, то разговор пройдёт слишком легко — молчать у меня получается хорошо. Директор почему-то странно ухмыляется, внимательно оглядывая меня: — Уверен? Я утвердительно киваю головой, наконец, поднимая на него глаза. Я замечаю, что выражение его лица изменяется — появляется какой-то странный азарт, будто бы во мне он отыскал зацепки. — Тот мальчишка… — начинает Акула. Меня уже трясёт. Я ожидаю худшего. Но такого предположить я не могла. — Рыжий такой парень. В очках зелёных ходил. А сейчас его нет, а очки есть. И пиджак есть — на тебе они! Так что думаю, ты лучше всех осведомлён о хозяине данных вещей. Ну? -Это просто подарок от хорошего друга, который пропал. — Скороговоркой произношу я, слишком быстро, чтобы это выглядело правдоподобно. — Ну, конечно. Поверь, я не дурак. И если я на многое закрывал глаза в прошлом, то это не значит, что всегда будет так, — он не сводит от меня глаз. Мне становится по-настоящему страшно. Кажется, Акула думает, что я как минимум убила Рыжего. Запах проблем ударяет в ноздри. Плохое предчувствие не даёт покоя. Я растерянно гляжу на него. Мой взгляд означает нечто среднее между «вы не так поняли, я могу объяснить» и «если честно, мне плевать». Я молчу. Акула уже сделал собственные выводы, оправдываться бесполезно. — Так, видимо, тебе нужно подумать. — Директор выглядит таким счастливым, что мне становится тошно от этого. — Что ж, ты отправляешься в самое прекрасное место для размышлений о жизни. Обещаю, что тебе понравится. И тут я окончательно понимаю — дело дрянь.