Я сестра Седого

      Придется это сделать. Придется пойти туда и отплатить за причиненный нам вред. Я понимаю необходимость и без подсказок Ведьмы, но при этом чувствую каждой клеточкой сжираемую изнутри меня ненависть.       Никогда не думала, что мои руки будут способны творить такое. Никогда не подозревала, что мои ноги пойдут с подобными мыслями в столь родное место.       Так или иначе, мы оказываемся здесь: дом друга детства. Друга, который упрямо меня поддерживал всю мою осознанную жизнь.       Но… Друг ли? Поддерживал ли? Скорее, насмешливо играл со мной в кошки-мышки…       Мы стоим под окнами комнаты приговоренного к казни. Мы назначаем себя палачами, так что пусть он сперва расскажет нам все.        Исповедь перед палачами — что может быть романтичнее? — Какова вероятность, что он ни при чем? — Все-таки питая тень надежды, спрашиваю я у Ведьмы.       Сомнения — это очень плохо. И я прекрасно понимаю, что, скорее всего, я не смогу поступить верно.       Не хочу, чтобы вышло всё как в дешевом боевике. Знаете, когда хороший парень щадит злодея из-за жалости и гуманности, а тот потом подкладывает такую жирную свинью главному герою, что страдают все его близкие — чаще всего даже гибнут.       Я не могу рисковать семьей и не могу позволить поставить на кон будущее Дома. Мне есть что терять.        И жизнь Леши на этом алтаре кажется ничтожной и совсем малой платой за хрупкий баланс моего привычного мира.       С Ведьмой у нас были жестокие договорённости. Если я не смогу его убить, она возьмёт контроль и сделает все сама.       И я, и она прекрасно понимали: все закончится именно таким сценарием. Я просто не смогу его убить, Ведьма безжалостно полоснет его горло сама — рука её не дрогнет.       Во имя будущего…       Во имя безопасности…       Во имя необходимости…       Время пришло.       Озябшими пальцами стучу в окно.       Раз, два, три…       Друг не просыпается.       Но я продолжаю стучать — на этот раз громче и настойчивее.       Четыре, пять, шесть…       Сколько стуков должно прозвучать, прежде, чем Леша подпишет себе смертный приговор?       Семь…       Да, понадобилось ровно семь ударов по разрисованному инеем окну. Ровно семь ударов для начала дешевого боевика.       Ночник зажегся. Леша доверчиво подходит к подоконнику, опирается на него локтями. Сонно разглядывает источник шума.       Доверчиво отворяет окно, позволяя мне пробраться внутрь. Как когда-то давно: когда мы были друзьями и когда я не желала ему смерти.       «Держи друга близко, а врага еще ближе». — Тактично напоминает Ведьма, как будто я и сама не знаю этой очевидной истины.       Жизнь в Доме заставила зазубрить эту пословицу под самую корочку мозга и сквозь стиснутые зубы применять ее раз за разом.       Мы забываем о правилах приличия. Он не просит снять обуви, мокрая цепочка следов тянется от окна.       Видимо, Леша забывается от радости нашей встречи. Я же радуюсь, что не придется позднее тратить время на обувание рядом с трупом. Да, наши мысли совсем разные.       Замираем посреди комнаты в объятьях. Меня трясет от фальши.       — Замерзла, бедная, — крепко прижимая к себе, заговорил Леша. — Я так скучал!       Скучал? Ты врал мне в письмах, убеждая поступить отвратительно и трусливо. И эта странность поведения открыто демонстрирует связь с Мавром. Или мы с Ведьмой просто превратились в параноиков?        Стоп, сомнения необходимо гнать прочь. «Ты лгал мне, трусливый предатель!» — Так хочется закричать ему это в лицо, влепив звонкую пощечину.       Но я держусь плана, хоть душа так и рвется закричать.       — Ты не представляешь, — бормочу я вместо этого. — Я еле сбежала, эти полудурки пытались меня убить…       Я давлю на жалость. Еще бы — нужно втереться в его доверие, убедить в своей наивности. Иначе никак.       Он пытается меня успокоить. Я плачу — но от осознания неминуемого конца. Леша вытирает слезы, ласково проводя ладонью по моему лицу. От этих движений слёз становится в разы больше. Каждое его прикосновение — хуже ножа, который я так старательно прячу в кармане пуховика.       Кулон нагревается. Отлично, спасибо, брат. Значит, действительно, от Леши исходит опасность.

«Давай. Сейчас, как тренировались».

      Мы действительно тренировались — на медведях. Я быстрым движением выхватывала нож из кармана, демонстративно пытаясь взять плюшевых врагов в заложники.       Я перерезала шею моего любимого Фрэнка — с ним спала в обнимку на протяжении восьми лет. Я плакала в его мягкую спину часами напролет, когда в детстве было одиноко и грустно.       Моя самая любимая игрушка пала, усыпав пол ватой. Я спрятала его в шкаф, просто запихнула туда вместе со всеми уликами произошедшего. Отныне Фрэнк стал моим первым скелетом в шкафу, но ведь не последним.       Но это ведь просто Фрэнк. Леша — живой человек, физически сильнее и выносливее меня. Единственная возможность — эффект неожиданности. Усыпить бдительность и напасть — иначе никак.       И почему я думаю о соотношении сил? А не о том, что сидящий напротив человек… Во что я превратилась?       Передо мной возникли рыжие кудри из моего сна — Рыжая, что сжимала нож, стоя подле Слепого. Когда придет время, девушки примкнут к этой бойне. Не будет существовать гендера — ведь они будут биться за свой Дом.       Они лишь маленькие зверьки. Нет, не так. Мы — маленькие зверьки. Пора стереть все человеческое и признать это.       Я выхватываю нож. Резким движением прижимаю Лешу к себе, прикладывая острие к его горлу.       Ровно две секунды понадобилось на это. И целая жизнь потребуется, чтобы перестать себя корить за мое первое человеческое убийство.       — Жень, — растерянно произносит он.       И дальше:       — Ты чего…       Испуганно и недоверчиво, словно Леша не будет верить в происходящее до самой его последней капли крови.       Но я тверда в своем решении:       — Одно движение — я перережу глотку. Если вырвешься, обращусь в мышь. Возникну из ниоткуда и перережу тебе глотку чуть позже.       Леша нервно сглатывает. Блеклый ночник сделал его лицо совсем мертвенно-бледным. Я заставляю его надеть мою тугую резинку для волос на руки. Она сковывает его на пару секунд, но этого недостаточно. Пользуясь моментом, крепко связываю его запястья ремнем своих джинс, ради этого и надела его сегодня. План продуман до мелочей. Казалось, что может пойти не так?       — Мы просто поговорим для начала, — голос звучит твердо. Сомнений не осталось. — Согласен?       Я знаю, что интонации принадлежат мне — телом руковожу именно я. И эта жестокая непоколебимость тоже моя.       Не дожидаясь его ответа, начинаю допрос.       — Я знаю, что ты работаешь на кое-кого из Дома. — Стараюсь говорить тихо, чтобы не прибежала его мать. Лишние жертвы ни к чему. Зачем брать неоправданный грех на душу? — Хочу знать, как давно. Будь честен, пожалуйста, друг…       Хочу узнать, как давно он предал меня…       Кто знал, что наша дружба закончится такой паршивой зимней ночью?       Мне было двенадцать, когда Леша пришел в мой класс. Мы сразу нашли общий язык, буквально прилипнув друг к другу на долгие годы.       Я хочу одного — чтобы все моменты были искренними, а не по указке треклятого Мавра. Надеюсь, что Леша по незнанию помогает Ему. Тогда, возможно, мне удастся убедить Ведьму в нецелесообразности убийства.        Боже… Не может все закончится настолько хорошо. За надежду наивно цеплялось мое сердце, но интуиция кричала мне о том, что Леша опасен.       — Хорошо, — прервал Леша тишину. — Я мог и так рассказать тебе обо всем. У нас нет секретов друг от друга, Жень. Помнишь, мы ведь друзья?       Кажется, он пытается мной манипулировать, давя на чувства. Нужно срочно вывести разговор в верное русло, иначе сердце может взять верх над разумом.       — Это случилось в день пропажи Черного. — Продолжает он. Как давно это было? Время в Доме текло совсем иначе. Порой в одном дне могло уместиться столько событий… — Просветленный нашел меня и рассказал об ужасах Дома. Я и без него ненавидел это адское место. Ты же знаешь, в самых смелых мечтах я желал разобрать Дом по кирпичикам. Мне казалось, что это единственный способ спасти тех детей.       Ладонь на секунду дёргается. Я выдыхаю лишь раз и возвращаю свое самообладание на место.       — Жень, я просто хочу им помочь… — прошептал Леша одними губами. — Ну же, посмотри же в мои глаза и убедись, что я не вру тебе.       «Ведьма, держи его, хочу рассмотреть его глаза», — прошу я.       Моя помощница берет контроль над моим телом. Теперь у меня есть время все хорошенько обдумать.       И я иду на поводу Леши — я, действительно, заглядываю в его глаза.       Но он ошибается. Проницательности мне не занимать. Леша никогда не умел играть в покер, и я с легкостью могу раскусить этот блеф.       Его глаза чужие — дело не в освещение, изменивших их окрас.       Я гляжу в них — и вижу лишь пустоту.

«Возвращай меня!»

      И мы меняемся. Ведьма послушно отдает мне контроль, и теперь я понимаю окончательно, что только ей могу доверять, ведь она всегда честно следует договоренностям. И с этим пониманием возникает и осознание, что я тоже должна соблюдать их.       — Кто ты? — Злость и ненависть окутывает мои интонации.       Я готова полоснуть его в любую секунду. Молю, чтобы он дернулся. Тогда все закончится, ведь это не мой друг.       В нем сидит какая-то Тварь, подобно поселению Ведьмы в моей голове.       Черт…       Нет, Ведьма, я не считаю тебя Тварью. У нас с тобой добровольный симбиоз, а напротив нас стоит яркий представитель паразитизма.       Тварь влезла в сердце Леши, с каждой секундой разрастаясь и пожирая его изнутри. И я вдруг четко осознаю — Лешу не спасти.       — Это я… — Он вкладывает в голос фальшивую растерянность.       Безжалостная усмешка возникает на моих губах. Она пугает нас обеих.       — Не ври!       Умоляю, Тварь, не ври мне. Я не сдержусь и полосну тебя моментально. Но если я полосну сразу — придется уйти ни с чем. К этому я не готова.       Сперва информация — позднее смерть: таковы договоренности. Очень простой план, состоящий всего из двух пунктов, которые необходимо соблюсти. Тварь выдает короткий смешок: — Хорошо, Ведьма, давай поговорим.       Тварь знает, что мы связаны. И он принял меня за Ведьму. Видимо, никто не воспринимает меня всерьёз. Главные игроки полагают, что мною руководят: слабачка Мышь не могла бы плясать так изящно в этой жесткой игре. Их право быть слепцами.       — Мы стояли вот так же, — говорит Тварь губами моего друга. — Мое имя Белый. Мавр разбудил меня пару недель назад, ведь время битвы пришло.       Кулон обжигает шею. Ведьма шепчет:       «Я покажу тебе кое-что. Это займет пару секунд, пока я тебя подстрахую.»

***

      Младшие всегда играли в причудливые игры. Культ жестокости поработил это место — и эта жестокость проникла и в разумы детей, наполняя их противной гнилью.       Старших мало заботил тот факт. Подумаешь, растет подобие их — в восьмилетнем возрасте уже так яро соревнующиеся за власть. Дети вырастут сильными и сумеют стать достойным продолжением их.       Белый был совсем иным. Его мало волновала иерархия Дома, но всё же он подчинялся ей — подчинялся Мавру. Иначе действовать не мог. Страх сковывал его не меньше, чем младших.       Белый являлся приближенным Мавра, но в свободное время от жестокости занимался совсем иными вещами. У него были мечты, которыми он грезил ночами — амбиции, которые он так яро собирался воплотить в жизнь.       Доверил свою тайну Белый лишь Лосю. Если бы кто-то узнал бы о его желаниях, то засмеяли бы, и Белый сгорел бы от стыда.       Парень хотел уйти на Изнанку после выпуска. Там бы он получил образование педагога, и с рекомендациями вернулся в Дом. Он стал бы наставником этих крох — обучил бы их морали, вырастил бы из них людей. В его мечтах все было так красиво.       Свою кличку он сменил в четырнадцать, когда шутливо пугал малышей, притворяясь призраком. Хохоча, они разбегались в стороны от него. Их смех был искренним и прекрасным. Боже, Белый любил этих детей, словно все они были его родными.       Но оказывается, Белый мог испытывать и лютую ненависть. Объектом не мог стать Мавр — нет, его он боялся. Необходимо было найти другого козла для отпущения. И он отыскал.       Белый возненавидел Ведьму всем сердцем в тот последний день. Если бы только у нее был мозг и чувство самосохранения, она бы ни за что не позволила Кузнечику рисковать своей шкурой, отсылая записки. Если бы она не думала лишь о себе, то Волк бы не пришел к Мавру и не поплатился за это.       Белый наблюдал, как страдали его дети, и всё из-за этой эгоистичной дряни. Простить её он не мог ни при каких обстоятельствах.       В той кровавой битве Белый не терял ни секунды. Он подскочил к Ведьме и прокричал прямо ей в лицо:       — Я убью тебя, дрянь.       Но она оказалась проворней.       Белый умирал от рук самого ненавистного человека, искренне не осознавая, кого должен был винить во всем. Он не понимал, кого нужно было убить на самом деле.

***

      «Он боится Мавра и не пойдет против него», — проговорила Ведьма. И я все понимаю. Пришла пора его убить. Преданность Белого Мавру была крепка: он не скажет нам ни слова — лучше умрет.       Остается сделать последний шаг.       Белый стоит спиной ко мне, прижимаясь лопатками. Нож прижат к его горлу. Ведьма поставила нас в такую позу: время казни пришло.       Я убью его, а если он дернется — убью тоже. Моя позиция беспроигрышна.       — Чертова Ведьма, снова убьешь меня? — Он кричит сквозь смех.       И в следующую секунду наш план обращается в прах.       Крошечная полоска света. И после дверь отворяется: и вместе с этим вселенная бесцеремонно рушит все.       Напротив нас стоит побледневшая мать Лёши. Сон спадает с ее лица. Еще бы — к шее ее сына приставлен нож.       — Женя, прошу… — ей не хватает слов. Слезы падают с глаз в немой мольбе.       Мы смотрим друг на друга. И я понимаю: не смогу убить его на глазах матери. Я бы даже не смогла убить треклятого Мавра на глазах матери, хотя я сомневаюсь, что она у него вообще есть.       И Ведьма все понимает. Она снова берет контроль, а я снова оказываюсь в заложниках собственного сознания. Наблюдаю за происходящим издалека, словно меня это не касается.       Но правда в том, что меня это касается. Это было мое тело — и мое тело дало согласие на действие Ведьмы. Вина и ответственность будет и на моих плечах.       — Прошу… — снова повторила женщина.       Страх сковывает ее. Она боится ступить ближе к нам. Она боится даже говорить.       Белый насмешливо произносит:       — Ну… Давай, покажи свою истинную сущность, дрянь.

«Прости»… — шепчет Ведьма. — «Мы проиграем, потому что я не такая, как Мавр. Я не могу». «Если мы проиграем, то лишь потому что МЫ не такие, как Мавр». — Поправляю я, а она облегченно выдыхает.

      Действительно ли Ведьма думает, что я сердилась бы на нее из-за того, что та не в состоянии убить помощника нашего врага?       — Белый, напоминаю. Ты любил этих детей. — говорит Ведьма ему, видимо, пытаясь открыть ему глаза. — Ты должен понять, что Мавр хочет им навредить. Ты должен ненавидеть не меня, а этого ублюдка.       Она переводит взгляд на мать Леши и произносит: — Ваш сын будет жив, если он не сунется в Дом. Следите за этим хорошо, и он останется жив. Жизнь вашего сына не в моих руках — нож теперь в ваших ладонях.       И, прежде, чем женщина успевает облегченно выдохнуть, прежде, чем Белый успевает начать истерически хохотать — кулон нагревается.       И мы становимся мышью, устремляющейся прочь в поисках безопасности.