Stripped

      Дазай вернулся домой поздно. Замучал себя на работе, впервые действительно усердно трудясь — писал отчёты, сортировал документы, забивал все в электронную базу. Выпил около пятнадцати кружек кофе, потому что Осаму не спал прошлую ночь. Ацуши и его искалеченное тело не выходили из головы, причиняя мужчине все больше и больше боли. Он не знал, что теперь делать и как жить дальше: Ацуши, всегда спасавший его от плохих мыслей, от желания застрелиться, больше не помнит его. Дазаю даже было страшно ложиться спать, потому что он знал, что проснется в полном одиночестве, как это было год назад, когда каждое утро было невыносимым испытанием. Когда одинокая квартира была маленькой, но пугала своими размерами. Когда Осаму пускался в истерики, сбивая костяшки в кровь, чтобы просто заполнить это пустое пространство.       Он купил себе бутылку вина и выпил практически за один присест. Дазай не мог разобраться, что его пугало больше — одиночество или жизнь без Ацуши. И это непонятное чувство, гложащее мужчину изнутри, отдавалось тупой болью, сжимающей грудь, убивающей кислород внутри, и не хотело уходить.       Дазай, как назло, не пьянел. Сильные чувства и ощущение скорого разрыва с самым любимым человеком в жизни слишком отрезвляли. Глупо надеясь на удачу, Осаму отправился в ванну, чтобы попробовать заглушить буйство внутри с помощью шума текущей воды, смыть боль с мылом. Казалось, жизнь снова окрашена лишь в серые тона, напоминая по цвету… волосы Ацуши.       И глаза у Ацуши тоже красивые. Даже там, в больнице, Осаму видел: они сияли, показывая, что ему есть ради чего жить и куда стремиться. Они точно так же сияли, когда Накаджима просыпался и, нежно и аккуратно целуя Дазая в лоб, будил его. И когда они вместе гуляли, и когда вместе работали над делом, и когда вместе смотрели фильмы, и когда вместе готовили ужин, обед или завтрак — все то же самое. Те же самые любимые глубокие лилово-желтые глаза, смотрящие прямо в душу.       Дазай зашёл в крохотную ванную комнату, сбросил одежду, бинты и погрузился в воду, обжигающую недавно полученные порезы. Что бы сказал Ацуши, если бы увидел Осаму таким? Разбитым, одиноким, с перерезанными предплечьями вдоль и поперёк, снова жаждущего смерти? Алкоголь постепенно захватывал разум, и, будь у них дома веревка, Дазай бы повесился. Но они сожгли все веревки Осаму ещё полгода назад… Надеялись на счастливое будущее? Что ж, получайте.       Если Ацуши думал, что это ему наказание за прошлые ошибки — эдакий неудавшийся жизненный урок, то Дазай был уверен, что это — его проклятье.       Вспоминая свои вчерашние действия и мысли, Дазай слегка качнул головой и ответил:       — Я Дазай Осаму. Вчера я был немного занят, прости, что подвёл, — и легонько улыбнулся, будто самому себе. Опустил голову и посмотрел на перебинтованные руки, аккуратно лежащие на ногах. Дазай не думал, что это кресло окажется удобным, но оно оказалось. Убаюкивало. Он не спал уже три дня и две ночи, боясь того, что может присниться.       После недолгого молчания Ацуши, сформировав свою мысль, сказал:       — Зачем Вы просите прощения? Я чувствую себя, — он сглотнул и вздохнул, едва слышимо, — чувствую себя ужасно неловко. Будто заставляю делать что-то против воли, — Ацуши опустил голову, и волосы закрыли его лицо.       — А вот теперь точно прости, Ацуши, — поспешил извиниться Дазай — теперь уже точно за дело — и ухмыльнулся, оставив на лице лёгкую улыбку, больше напоминающую оскал животного. — Я не хотел своими словами причинить неудобства.

~

      Ацуши снилось самое прекрасное, что вообще могло ему присниться: он чувствовал себя нужным и любимым. Находясь в объятиях человека, которого Накаджима не видел, но точно знал, он чувствовал себя действительно счастливым. Вот по голове его погладила любимая рука, почему-то точно бледная, оставив приятное ощущение тепла. Она же коснулась его щеки, слегка погладив ее. А потом губы этого человека, для которого Ацуши был больше, чем просто всем, поцеловали его в щеку. Они были сухими и почему-то холодными, такими родными, но Ацуши к ним еще не привык.       Каждый поцелуй, каждое прикосновение вызывало волны чувств, таких же сильных, какими они были еще в самом начале — Накаджима так думал. Нет, не думал, он знал это. Был уверен, что с каждым взглядом на этого человека, с каждым его словом он влюблялся в него больше и больше, и пути назад не было уже давным-давно. Но Ацуши это не волновало: ему обещали, что не уйдут, ему обещали любить до конца жизни и чуть дольше.       И почему-то рядом было ощущение недолговечности жизни и обыденности смерти. Будто Ацуши умирал тысячи раз и продолжал жить, словно вот тут его обнимала сама Смерть. Он помнил, что его жизнь была наполнена пустотой и болью, но не думал, что что-то подобное несуществованию может ощущаться так приятно. «Разве это не сумасшествие, — думалось Ацуши, — быть тем, кто дарить жизнь тому, что так жаждет умереть?»       — Ацуши, вставай, — тихо прошептала ему Смерть. — Я собираюсь уходить. Не скучай без меня, я вернусь вечером.       И вся та теплота, ради которой Ацуши продолжал спать, в миг исчезла, оставив после себя большое такое и объемное ничего, поглощающее все пространство вокруг.       Накаджима открыл глаза, когда за Дазаем закрылась дверь, едва слышимо щелкнув. На улице было светло, через открытое окно в помещение проникала прохлада летнего утра. Щебетали разные птицы, удобно усевшись на ветках деревьев, сквозь которые на стены падал свет, создавая причудливые узоры. Ацуши поежился, глубоко вдыхая свежий воздух, и, прикрыв глаза, начал размышлять над своим странным сном, который его достаточно сильно обеспокоил. Голова думать совсем не желала, что доставляло парню проблемы: он чувствовал, что этот сон что-то значит, но вот что именно? Что это были за мысли про то, что с ним, якобы, говорила «сама Смерть»? И кто был тем человеком рядом, что обнимал и целовал Ацуши?       Могла ли это быть его… девушка? Да. Но почему тогда она до сих пор к нему не пришла? Боится того, что он её не помнит, наверное. Хотя в таких случаях люди же должны стоять горой за свои чувства — в этом Ацуши был уверен и непоколебим. Значит ли это, что его гипотетически существующая девушка совсем его не любит? И что тогда?       Тогда сердце Ацуши, честно говоря, будет разбито. Но он не чувствовал ничего даже отдаленно похожего на печаль — ладно его мозг, забывший все, но сердце ведь не могло забыть эти окрыляющие ощущения, приходящие вместе с чувством влюбленности! Оно должно болеть, если его любимый человек его покинул!       Но… оно не болело. Ацуши только смутно чувствовал, что что-то похожее на знание личностей людей, приходивших к нему — агентов-детективов, — сидело где-то глубоко внутри.       Значит, он не состоял в отношениях. Был одиноким?.. «Неудивительно, — подумал Ацуши. — Такие жалкие, как я, не могут быть любимыми и любить».