Stripped

3.1

      Акико ворвалась в офис практически сразу же за вошедшим туда Ацуши:       — У меня плохие новости. Теперь нет времени просто сидеть и даже проверять Ацуши — привет, милый! — на нас свалили дело полиции. Погиб какой-то… — она приложила указательный палец к подбородку, пытаясь вспомнить. — В общем, он был какой-то большой шишкой из правительства. Нам предоставят лабораторию и всю информацию, полученную в полиции.       Как только Ёсано прошла в глубь помещения, в дверях появился запыхавшийся Дазай и продолжил доклад Акико:       — Погибший — мистер Дайдж, думаю, слышали. Иностранец, приехавший к нам и практически сразу же получивший такую высокую должность — а он ни много ни мало был заместителем начальника столичного отделения полиции — не странно совсем, правда? Так вот, предварительная версия — самоубийство, прочитаете в материалах дела.       Дазай разбросал по столам худенькие папки, и Ацуши сразу же открыл свою. Первое, что там лежало — кучка фотографий. Вот мистер Дайдж лежит на своей кровати с совершенно спокойным лицом, одежда не помята, кровать аккуратно заправлена — значит, он сам лег на кровать и умер, хотя его смерть походила на глубокий сон — настолько спокойным и умиротворенным он выглядел. На следующей фотографии — шприц с какой-то жидкостью, лежащий на столе. Хоть фотография и сделана крупным планом, но если присмотреться, станет понятно, что шприц лежит на кухонном столе — видны крошки хлеба. Если, конечно, мистер Дайдж не ест в постели.       Это показалось Ацуши странным.       — Шприц с растворенной мышьяковой кислотой лежит на кухне, умер он у себя в спальне. Эти комнаты находятся в разных концах дома. Шприц проанализировали: содержимого недостает много…       Дазай ненадолго замолчал, переводя дыхание.       — А яд в крови-то есть? — осторожно, задумавшись, спросил Ацуши, вспоминая лицо мистера Дайджа на фотографиях.       На самом деле, заходя в офис, он уже не совсем хотел пересекаться с Дазаем: знал, что доставит ему неудобства своим присутствием. И даже рот не хотел открывать, если Осаму объявится и первым не заговорит. А он появился и заговорил, и то, что он говорил, было слишком интересно, и не вмешаться Ацуши не мог.       — Молодец, Ацуши, — вздохнув, ответил Дазай и улыбнулся, тепло и нежно. — Никаких остатков мышьяковой кислоты в крови нет. Но след от укола есть. Что это значит? — Осаму посмотрел в сторону Ацуши, ожидая ответа.       — Значит… он умер не от содержимого шприца, — Накаджима смотрел в карие глаза Дазая, словно ожидая одобрения тому, что он говорил. Мужчина едва кивнул, и парень продолжил. — Значит, был введён какой-то другой яд, и не обязательно самим мистером Дайджем. И, видимо, даже не в квартире.       — А вы ещё хотели проверять остатки его профессиональных способностей, — усмехнулся Дазай.       Акико улыбнулась уголками губ и подошла к Ацуши, намереваясь что-то сказать.       — Полиция открыла дело повторно, считая, что это убийство. Но поступил приказ сверху, и теперь эта ересь на наших головах… Нам дали полторы, максимум две недели.       Отодвигая Дазая от входа подальше, а потом оттряхивая руки от этих прикосновений, вошёл Куникида.       Пользуясь относительно тишиной, Акико прошептала:       — Мы скучали.       Ацуши улыбнулся.       — Я что-то не вижу, чтоб вы работали! — с порога заявил Куникида.       Ацуши продолжал рассматривать материалы дела, не обращая внимания на шум, творящийся вокруг. Больше ничего интересного не было: в доме — пусто, даже документов, связанных с работой, было мало, одежда не отличалась разнообразием, а мусор выкинули сегодня утром, так что если яд и был введён в пределах дома, то обнаружить шприц точно не удастся. Но Ацуши чувствовал, что здесь что-то не так: даже если это и было самоубийство, то оно наверняка произошло не совсем по воле умершего мистера Дайджа.       Хотелось работать на износ. Он только вылез из больницы, но эта знакомая атмосфера дружного коллектива и усердной работы — пусть даже челюстями, что сейчас и делал Дазай, — наполняла парня едва ощутимой радостью и нетерпимой любопытностью. Казалось, что с Ацуши ничего и не случалось, что этот год, забытый совсем, и не существовал. Он думал, что теперь, когда он многого не помнит и не знает, между ним и людьми будет барьер из чужих воспоминаний, которые раньше были и его. Но общаться с коллегами было легко и просто, и они все так мило и заботливо относились к Ацуши, не проявляя никакой жалости при этом. Сложившаяся ситуация показалась Накаджиме если не чудом, то удачей уж точно. Наверное, не всем так везёт…       Ацуши взглянул на Дазая. Тот сидел на диване, пожевывая яблоко, но явно не наслаждаясь вкусом. Его волосы закрывали часть лица, но было видно, каким пустым взглядом он смотрел на стену, методично пережевывая пищу. Неужели все действительно настолько грустно? Ацуши хотелось как-нибудь помочь ему, но что он мог сделать?..       — Значит так. Я поеду в столичное отделение, возможно, есть что-то, о чем нам не рассказали и чего нет в материалах дела. Ацуши, ты езжай в морг на повторное вскрытие — если поторопишься, как раз успеешь. Дазай едет со мной. Кенджи и Рампо, поезжайте в дом погибшего на повторный обыск. Остальные сидят тут и ищут информацию о мистере Дайдже — постарайтесь найти что-нибудь интересное, пожалуйста.       Ацуши удивился, что его одного отправляют в морг. Но и с этим ничего не мог поделать: откуда-то была уверенность, что всегда всё будет так, как сказал Доппо.

~

      Когда Ацуши спустился по лестнице и зашёл в дверь, отделяющую обычный мир от комнаты, где витает смерть и только, патологоанатом заканчивал зашивать грудную клетку. Крови было не очень много, но пахло не совсем приятно: все-таки мистер Дайдж был мёртв. Подойдя ближе, чтобы поздороваться, Ацуши заметил, что не хватало достаточно большого куска черепа, а там, внутри, не было ничего. Хорошо, что глаза мистера Дайджа были не видны — хоть они и были закрыты его собственной кожей, что было не так хорошо, — Накаджима просто не смог бы выдержать этого. Было просто замечательно, что Ацуши спешил не так, как ему говорил Куникида: все-таки это зрелище не для всех, и он даже не понял, смог бы сам присутствовать в морге в самый разгар вскрытия, когда патологоанатом проверяет органы умершего или извлекает мозг. Хотя, если подумать, то Ацуши не смотрел на это с отвращением. Скорее, он сожалел о том, что этот человек умер, и сочувствовал ему.       — Здравствуйте, — сказал Ацуши, когда мужчина пошёл мыть руки. Увиденное он ещё долго не забудет, но сейчас было важно сконцентрироваться на работе. — Можно мне, пожалуйста, отчёт о вскрытии?       — Вы из детективного агентства? Меня предупредили, так что я сразу все подготовил, — сказал мужчина и отошёл к рабочему столу. Ацуши старался не вспоминать, что очень рядом, вот прямо почти тут, лежал труп. — Кратко Вам расскажу, что удалось узнать…       Мужчина аккуратно вытер руки полотенцем, отодвинул стул и, подойдя к ящику стола, громко его выдвинул и быстро достал папку с бумагами.       — Мужчина умер из-за нехватки кислорода — попросту говоря, он перестал дышать. Понять, чем вызвана остановка поступления кислорода, пока что не удалось: никаких следов на шее, что свидетельствовало бы об удушении, нет, в крови тоже ничего не было найдено, но повторный анализ ещё не готов. На теле есть кровоподтеки, но они получены задолго до смерти. В общем-то, все органы в идеальном состоянии, материалы для повторной гистологической экспертизы так же отправлены в лабораторию. Пока что это все, что я могу сказать. Вот копия подробного отчёта, но там ничего интересного…       Ничего интересного? А в смерти человека может быть что-то интересное?..       — Ну что ж, работа зовёт и меня, и Вас, так что, думаю, нам пора расстаться. Если что-то будет нужно — приходите. Результаты экспертиз биологических материалов мы вам отправим сразу же, как будут готовы. До свидания.       Мужчина кивнул головой и, поджав губы, ушёл вглубь помещения, скрывшись за тёмной дверью.

~~~

      Дазай сел в машину и стал ждать Куникиду, который объяснял ребятам, что именно им нужно попытаться найти, хотя это было очевидно. Наверняка Рампо будет просто сидеть в сторонке, скучая и сопя, а остальные будут пытаться что-то делать. Во всяком случае Дазай надеялся раскопать самое интересное у следователей, ведших дело до них: много секретов, узнанных в процессе, не закрепляются на бумаге, оставаясь немой тайной среди коллег. У Осаму были свои методы выискивания такой информации, и они ещё ни разу не подводили, поэтому Куникида и брал его с собой: сейчас было не очень важно, что именно Дазай будет делать, важен был результат, от которого будет зависеть дальнейшее течение дела. Но… была одна проблема, из-за которой никто никак не мог сосредоточиться на деле, а уж Осаму — тем более.       — Почему ты не пытаешься с ним даже поговорить? — было первым, что сказал Куникида, как только сел в машину. — О чем ты думаешь?       — Ой, смотрите-ка. А тебе-то какое дело? Поехали уже…       Машина тронулась. Было очевидно, что Куникида молчать не будет: он считал глупым и нерациональным растрачивание возможностей построить адекватную жизнь.       — Ты не ответил на вопрос.       — А ты тоже, — зло сказал Дазай и отвернулся к окну.       Мимо проплывали дома, высокие деревья, одинокие люди, медленно идущие по тротуару. Дазай и сам не знал, почему ему так сложно даже смотреть в глаза Ацуши: он будто провинился перед ним в чем-то и теперь не хотел ни видеть, ни чувствовать осуждения, поэтому бегал, как только мог. Притворялся, что все хорошо, что ему хорошо, что улыбаться — обычное дело, доступное ему настолько же, насколько и другим. И правда была в том, что все это он врал и не мог по-другому. Боялся кого-то обидеть? Боялся потерять себя так же, как было тогда?..       Почему он ничего не может сделать?       — Слушай. Я понимаю, что тебе страшно, что ты боишься, что все снова исчезнет. Но ты никогда и не узнаешь, произойдёт это или нет, если не попробуешь. Ты понимаешь, чтó ты теряешь? Уверен, что нет. А ты понимаешь, что теряет он? Наверняка тоже нет.       — Ну и что? Может, он больше приобретает, чем теряет…       — Ты слишком необъективен, Дазай.       — А ты объективен? Ты вообще понимаешь, о чем речь идёт? — тихо сказал Осаму, откинувшись на спинку сидения, и вздохнул.       — Если ты ничего не захочешь делать — тебя не уговорят ни я, ни Ацуши, ни кто-либо ещё. Каждый день мы принимаем тысячи решений, сами о том не задумываясь. Сегодня ты пришел на работу, решив, что это, возможно, будет лучше, чем не идти, хотя вчера — я знаю — ты весь вечер провёл дома с бутылкой вина. Сейчас ты сидишь в машине со мной, мы едем уже полчаса, и ты тут, потому что решил, что так будет лучше для Ацуши. И не остался в офисе, потому что докучал бы сидящим там. Это всё прекрасно, всё хорошо, ты заботишься о других. Но, Дазай, пришло время позаботиться и о себе, решив что-то, не обращая внимания на других.       — Ненавижу, когда ты так делаешь, Доппо.       Куникида всполошился, потеряв образ серьёзного мужчины, и, вопросительно взглянув на сидящего рядом, спросил:       — Как… так?       — Ненавижу, когда ты говоришь правду, особенно с таким лицом.

~

      Ацуши медленно шёл по тротуару. До конца рабочего дня оставалось долго, но до офиса было далеко, так что торопиться не было смысла. На небе сгущались тучи, хотя ещё недавно светило солнце, и мир приобретал серые тона взамен ярких красок лета. Дождливые дни летом не походят ни на один день осени или весны. Ацуши поежился, вспоминая, что их выводили на улицу, несмотря на то, какой плохой была погода. Горизонт, однако, оставался ещё чисто-голубым, и по небу теперь будто проходила граница между днём и ночью, только вот ночное небо было без единой звезды. Кто будет освещать путь, если даже луна закрыта облаками? Ацуши продолжал идти, задумавшись о спокойствии мистера Дайджа, когда прямо ему в лицо начал дуть сильный ветер, поднимавший листья и пыль с песком с тротуара. Ветки деревьев покачивались под напором потоков воздуха, особо гибкие сильно гнулись, сухие — ломались. Одежда под тем же самым ветром прижималась к коже, охлаждая её после жаркого солнца. Было не холодно, а хорошо и приятно: тучи становились темнее, будто погода грустила вместе с Ацуши сейчас.       Он присел на скамейку, положив сумку с лежавшим в ней отчетом рядом. Никто не стал бы садиться к нему: все спешили спрятаться под крышей домов, магазинов, офисов, чтобы избежать пронизывающе холодного дождя. Но Ацуши было плохо, и продолжать идти он не мог. Голова раскалывалась, он весь дрожал. Парень старался глубоко дышать, хотя не был уверен, что это поможет. Он поставил локти на коленки и положил голову в ладони. На секунду дыхание перехватило.       Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Кульминация приближалась — Ацуши знал, что сейчас будет.       Он остро чувствовал первые упавшие на согнутую спину капли, слишком холодные. Шум проезжающих мимо машин врезался в память, было больно. Боль, боль, боль. И снова один и тот же вопрос: почему вспоминать так больно?       Ацуши послышался голос Дазая. Он ничего не видел, только ощущал все тот же холодный ветер и крупные капли дождя, бьющие по спине. Дазай говорил, говорил, а Ацуши не мог понять, что именно: шум дождя заглушал все звуки вокруг. Воспоминания и реальность были так похожи, что все спуталось воедино, и Накаджима даже потерял чувство нарастающей боли в голове. А Дазай говорил одну и ту же фразу где-то рядом, терпеливо ожидая, когда же парень его услышит. Это выматывало Ацуши: понять эти слова почему-то было так сложно. Он различал буквы, но они не складывались в слова.       — Я скучал, — Дазай произнёс это и исчез.       И все?       Ацуши открыл глаза, почувствовав облегчение от уходящей боли в голове, и попытался отдышаться. Это воспоминание казалось очень важным, будто в этот момент что-то в жизни Ацуши решилось, будто теперь все будет немного по-другому, но… есть ли действительно что-то особенное в словах, сказанных Дазаем? Акико говорила недавно то же самое, однако Накаджима не почувствовал от ее слов то успокоение и невесомую радость, что были сейчас. Дождь лил во всю силу, прибивая взлетавшие под порывами ветра листья к земле. Небо было серым, и Ацуши подставил лицо под дождь, снова закрыв глаза. Капли остужали горячую кожу. Было неприятно быть близким к осознанию того, чтó он забыл. Потому что это неведомое «что» ощущалось огромной дырой в душе, заполонившей собой все вокруг, вылезающей наружу. Дыхание восстановилось. И Ацуши наконец смог подумать:       «Почему воспоминания бьют так больно?..»

~

      Дазай всегда думал, что однажды наступит момент, когда он не сможет ничего поменять, поэтому всегда бросался в пекло самым первым, надеясь успеть до того, как двери закроются. И не то чтобы ему нравилось, просто никто никогда не говорил, что все можно поменять. Люди были сокрушительно грустны и несчастны, когда осознавали, что сделали неправильный, по их мнению, выбор. Осаму за свою жизнь много натерпелся, несмотря на то, что был предательски молод: его опыт не сравнивался ни коим образом с количеством прожитых лет. Поэтому ему было важно — до боли в груди — научиться делать всегда правильный выбор до того, как ситуация перестанет поддаваться изменениям. Он не заботился о себе, потому что не видел в этом особого смысла. Люди умирают и рождаются, и без разницы, гений ты или бездомный — госпожа Смерть приходит за тобой, не проявляя жалости ни к тебе, ни к твоим близким.       Он ждал удачного случая, чтобы просто исчезнуть, отдавшись в руки забытью, о котором так часто думал трепетно и с благоговением.       Считал ли Дазай смерть своим спасением? Нет, но это была отплата за все его грехи — недостаточная, но жизнь сейчас была самым дорогим, что у него было. Смерть стала бы его искуплением, и он отправился бы прямиком к черту — если он существует, конечно.       Но все меняется быстрее, чем Осаму мог себе представить. Всего пару дней проходит, а случается столько, сколько и за год порой не происходило.       Куникида был чертовски прав, когда в их первую встречу сказал, что убежать от себя не получится. Потому что Дазай все мчался, мчался, обгоняя других, но все никак не мог перегнать своё прошлое — оно всегда затуманивало ему обзор. И сейчас наконец появился крохотный шанс содрать пелену и убрать чужие следы из своей души, оставив только самое дорогое, чтобы попытаться простить себя — то, чего он так долго жаждал всем духом, но чего всегда боялся. Ацуши ему однажды сказал:       — Ты, может, и считаешь себя отвратительным, но со стороны ты светишься, как дневное солнце. Люди, которые пересеклись с тобой один раз в жизни, и запомнят Дазая Осаму эдаким лучиком спасения. Разве осознание этого не поможет вернуть себя?       Сейчас — самое время остановиться и посмотреть назад без боязни утонуть в тёмных закоулках прошлого.

3.2

      — Что?..       Ацуши посмотрел на время. Было одиннадцать часов вечера, и звонок Дазая застал парня врасплох: он уже почти спал, потому что день выдался тяжёлым.       — Прости, что все получается вот так, — на том конце трубке послышался громкий и долгий вздох. — Нам придётся поделить квартиру некоторое время. Мне действительно не хочется тревожить твой покой, но, к сожалению, я не могу сейчас найти подходящий бюджетный вариант.       Кто-то вскользь упоминал, что они жили какое-то время вместе, чтобы делить плату за квартиру. Квартира была хороша: достаточно просторная, недалеко от офиса агентства, так что по утрам можно было вставать чуть позже — и все равно не опоздаешь; почти рядом находился большой торговый центр — словом, очень удобное место. Именно поэтому Ацуши не удивился, когда Дазай вдруг позвонил и сказал, что сейчас заявится. Накаджима даже этого ждал — так хотелось поговорить. Хоть с кем-то.       — Эй-эй, стой, — проговорил Ацуши и бесшумно зевнул. — Я не думаю, что твоё присутствие будет беспокоить меня.       Ещё небольшая пауза между мыслями — мозг включался медленно, жутко хотелось снова прилечь и закутаться в тёплое одеяло, несмотря на то, что за окном лето. Ночи оставались полны нежной прохладой, окутывающей одиноких людей, идущих по улицам куда глаза глядят.       — Тут же просторно… Уж развернемся как-нибудь вдвоём.       На том конце — чарующая тишина, предвещающая что-то… необычное.       — То есть ты совсем не против соседствовать со мной? — не верящим в правдивость этих слов голосом проговорил Дазай.       — Ну так, а я о чем? — устало, но с необъяснимой нежностью ответил Ацуши.       Он действительно был не против соседа вроде Дазая. Осаму казался Накаджиме человеком, который вне зависимости от ситуации ищет выход с улыбкой на лице. Он казался вполне рациональным, хотя иногда его поведение действительно было немного странным. Но и это объяснялось очень и очень просто: у каждого свои тараканы в голове.       Интересно, многих из них знал Ацуши?       — Я же тебя разбудил? Ложись скорей спать, завтра же рано утром совещание. Ключ у меня есть… Спокойной ночи, Ацуши, — все ещё взволнованно проговорил Дазай и сбросил, чтобы не слышать ответ.       Ацуши было интересно. Но, может, помимо любопытства было что-то ещё?..

~~~

      «Кто придумал совещания за час до начала рабочего дня?» — обречённо думал Дазай, пока сидел на лавочке во дворе. Его вчерашний рабочий день медленно перетек в сегодняшний и закончился около двух часов ночи. Поспать он, естественно, не успел, да и смысла в том не видел — все равно бы не заснул. Сложившаяся жизненная ситуация не давала покоя последний месяц, и сейчас, когда ему предоставился шанс хорошенько подумать, было бы глупо им пренебречь. Поэтому Дазай провёл ночь, лишь на пару минут появившись в квартире. Зашёл, чтобы оставить купленные продукты, и долго стоял в дверном проходе, смотря на мирно спящего Ацуши.       Больше не было того отчаяния, и лишь один вид любимого не вызывал в Дазае больше той ненависти к себе.       Ацуши согнул ноги в коленях, прижимая бедра ближе к груди. Руки слабо обнимали подушку, лежащую рядом. Это было невыносимее всего: Дазай знал, как мягко ладони Ацуши скользят по коже, как нежно, но сильно его руки обнимают, он знал слишком много, чтобы быть спокойным. И это же заставляет Осаму надеяться на лучший из всех возможных исходов. Но он давно понял, что жизнь слишком непредсказуема. И такой скорый конец, который, по ощущениям, действительно приближался, пугал больше всего.       — Пойдём, — улыбаясь, сказал Ацуши, подойдя к Дазаю. — Уже пора.       Осаму открыл глаза, взглянул на парня и, обреченно вздохнув, встал. Бессонная ночь давала о себе знать: тело было тяжёлым, неповоротливым, неудобным. Даже вставать со скамьи было сложно. Он вроде просто не спал, а ощущения такие, будто не только не прилег в кровать, но и пил весь вечер и всю ночь.       Они медленно шли по улице. День только начинался, солнце едва освещало крыши высоких домов, отражаясь в стеклах окон. Птицы громко, но приятно пели. Дул прохладный ветер, легонько подкачивающий ветки деревьев и траву на газонах — воздух ещё не успел нагреться. Прохожих не было. Рабочий день в агентстве и так начинался рано, а тут ещё это совещание, отодвинувшее начало рабочего времени на час раньше. Машины тоже редко появлялись, в основном мимо медленно проезжали пустые представители общественного транспорта. Не спали, казалось, только Ацуши и Дазай.       Осаму приметил, что парень шёл, опустив взгляд себе в ноги и спрятав руки в карманах. То, с какой методичностью шагал Ацуши, настораживало: видимо, о чем-то беспокоился. Дазай втянул побольше свежего холодного воздуха в лёгкие и, улыбнувшись, сказал:       — Вечером будет дождь.       — А?..— Ацуши отвлекся от своих мыслей и, немного испуганно посмотрев на Дазая, неуверенно поднял голову и высунул руки из карманов. — Ты что-то сказал?       Дазай знал его наизусть. Они пробыли вместе не так долго, но Осаму ухватился за Ацуши как за единственно возможное спасение, невольно запоминая все о нем.       — Вечером будет дождь.       — Но небо же чистое?..       Ацуши все ещё был растерянным. Он уже успел сам себя пристыдить за то, что так внезапно ушёл в себя, да ещё и сейчас не понимает, о чем толкует Дазай…       — Если сейчас светит солнце, это не значит, что оно будет светить всегда.

~

      Ацуши и Дазай не опоздали, но пришли последними. Прямо перед ними на улице, когда они подходили к офису, приближаясь к двери, пролетел Куникида. Следуя его примеру, Осаму и Накаджима тоже прибавили ходу.       — Все в сборе? Отлично, начинаем, — отдышавшись, сказал Доппо, бросив взгляд на стол, где в куче лежали все папки с документами и информацией, собранной за неделю расследования.             — Это самоубийство, — решив не дожидаться, пока очкарик даст сигнал, заговорил Осаму. — У нас есть шприц с огромной дозой курарина, свидетельство о разводе и документы из суда, говорящие о том, что нашему бедному мертвому мистеру пришлось отдать детей своей бывшей жене, чего он, конечно, не хотел. Как следствие — большое депрессивное расстройство, а потом — новость о лейкопении, добившая мистера Дайджа. Я бы удивился, если он не решил бы совершить самоубийство…       — Дазай, тебе не кажется, что ты переходишь рамки? — спокойным голосом, смотря Осаму прямо в глаза, спросил Доппо.       — Люди разные бывают, но часто все сходятся во мнении, что коррумпированные чиновники — не такие уж и хорошие. Прибавь сюда его зависимости, его слабохарактерность, образ жизни и поймёшь, что я ещё лестно о нем отзываюсь, — выпалил Дазай, выдерживая пронзающий насквозь взгляд Куникиды.       — Даза-а-ай, это должен был рассказывать я! — детским обиженным голосом сказал Рампо.       — И… Все, что ты сказал, правда? — удивлённо промямлил Доппо.       Дазай выразительно глянул на Эдогаву, приглашая того разглагольствовать сколько душе угодно.       — Ацуши неплохо постарался, — вздохнув, начал Рампо. — Мы поехали на обыск вместе с ним, а он нам откопал тайник в ванне погибшего практически сразу, как зашёл в квартиру. И как дураки-полицейские его не увидели?.. В общем, там оказался увесистый компромат на самого мистера Дайджа и многих его друзей-коллег, — пожал плечами Рампо, зевая от скуки. — Конечно, я нашёл ещё парочку тайников, спрятанных много лучше того, что в ванне, но Дайдж, очевидно, был остроумен, так как действительно важная информация оказалась почти перед глазами. Наверное, поэтому те идиоты ничего и не нашли: глаза-то откры…       — Хватит обзывать работников полиции, Рампо. И почему вы мне ничего не сказали про документы из тайника? — повысив голос, грозно сказал Куникида.       — Ну, мы хотели, — пожал плечами теперь уже Дазай. — Но как-то подзабыли, — закрыл глаза и улыбнулся.       Ацуши усмехнулся, понимая, к чему ведут эти двое. Доппо, конечно, был сильным человеком, но устоять перед такими раздражителями были непросто.       — Да вы что, сов… — уж было начал кричать Куникида, как его телефон зазвонил. Он с нескрываемой злостью взглянул на Дазая, почти прошипев:       — Тебе повезло, ходячий кусок суицида. Но в следующий раз…       Доппо вышел за дверь, аккуратно прикрыв её за собой.       Дазай вздохнул и улыбнулся ещё шире. Он чувствовал, что снова способен к жизни, потому что не все потеряно, и Ацуши — вот он, стоит прямо перед ним, сложив руки на груди и едва улыбаясь, осуждающим взглядом глядя на Осаму.       — Объясните, откуда у Дайджа лейкопения?.. Я забегалась и забыла узнать единственное, что меня интересовало, — грустно проговорила Акико.       — Колхицин, — пожал плечами Рампо.       — Недавно он лечился от подагры у частного врача, прописавшего ему колхицин. А мистер Дайдж схватил передоз…— объяснил Ацуши более подробно, чтобы Есано стало все понятно.       — Глупые люди…

~

      Верить в свои силы было сложно. Утром снова открывать глаза, зная, что прошлое медленно перетекает в настоящее, было сложно. Ходить на работу, встречая рассветы и закаты в одиночестве, было сложно, особенно если недавно был не один. Убивать время, терзая себя несбывшимися вещами, было сложно. Продолжать жить, улыбаясь наперекор всему, тоже было сложно. Смотреть в глаза людям теперь тоже было сложно: он сдавался, медленно убивая себя надеждами, но думая, что оживет, как только дойдёт до предела. Видеть смысл в жизни было не то чтобы сложно — невозможно. Хотя казалось, что солнце светит прямо на дорогу — бери да иди, ибо вот он — единственно правильный путь.       А ещё было больно.       Видеть любимые глаза, снова утопать в лунной холодности взглядов, слышать голос, чувствовать, что он рядом, но знать, что он не вернётся — больно, до кома в горле, до сбивчивого дыхания, до соленых слез, омывающих щеки, до невозможности больно.       Дазаю никогда раньше не было просто, но почему-то именно сейчас он медленно ломался с улыбкой на лице и верой в лучший исход. Надежды убивают быстрее ножа, перерезающего горло.       — Дазай, хочу поговорить с тобой, — немного смущённо, но уверенно проговорил Ацуши.       — Да, конечно, — он слегка улыбнулся, прикрывая глаза, иначе будет больно — снова и снова.       Они раскрыли дело за неделю, что было быстрее поставленного срока. Только вот пришлось постараться, чтобы обставить ситуацию с найденным компроматом — было невыгодно о нем рассказывать и было опасно о нем не рассказывать. Поэтому Куникида сутра пораньше уехал из офиса и вернулся только вечером с хорошими новостями — дело закрыто, ситуация улажена. К тому времени подходил к концу рабочий день, и детективы потихоньку собирались расходиться по домам, допивая кофе и чай из любимых кружек. Особой радости ни у кого не было. Чему тут радоваться? Человек погиб, считая, что так искупит свои грехи. Делал как лучше, а получилось как всегда: своей смертью навлек на себя позор, а на своих коллег и знакомых — позор и опасность быть пойманными.       — Мне кажется, я начинаю тебя вспоминать.       Ресницы дрогнули, и глаза, освещаемые закатным солнцем, в недоверии приоткрылись. Эти слова одновременно били и грели душу.       — И… что… — Дазай вздохнул, набираясь больше смелости. — Что ты вспомнил?       Верить в свои силы было сложно. Смотреть, как жизнь расходится на два пути, было сложно. Чувство ожидания — это тоже всегда сложно. Предвкушение — сложно. Помнить, но не иметь возможности разделить с кем-то прошедшие радость и горечь было сложно. Не помнить, но чувствовать каждый раз что-то знакомое без возможности сравнить с тем, что было — сложно.       Помнить и забыть, потом пытаясь вернуть утраченные воспоминания: в чем разница, если ты не доверяешь тому, что происходит?

3.3

      Он не мог понять, где началась его новая жизнь и где закончилась старая. Он все ещё вспоминал разные моменты, которые часто оставались для него загадкой, потому что он не знал чего-то главного. Того, что помогло бы соединить все кусочки воедино.       И вот теперь, когда Дазай стоял перед ним и просто молчал, Ацуши был близок к истерике. «Скажи же уже что-нибудь, ну?» — отчаянно думал парень, глядя в глаза Осаму. На лице Дазая осталось то сонное выражение, которое было, лишь глаза открылись. Для него это ничего не значило? Тогда почему у Ацуши ощущение, что он вспомнил что-то важное?       В комнате царила тишина. Казалось, даже птицы за окном, поющие все утро, замолчали.       Ацуши не выдержал.       Если бы он мог вернуть время назад, то не выходил бы в то утро за почтой. Может, тогда все обернулось бы по-другому. В лучшую сторону. Сейчас он был опустошен, внутри — выжженное поле, где должны были расти его злоба, радость, обида и любовь. Но там больше не было ничего: эти непонятные куски прошлой жизни, которую, честно, уже хотелось бы оставить позади, запутывали и так ничего не понимающего Ацуши. С каждой вспоминаемой секундой, с каждым мгновением, что ему удалось вытащить из темноты памяти, становилось все больнее и хуже. И самая обидная вещь — вранье людей вокруг.       Ацуши никогда не врал. Перешагивал через себя, через смущение, через гнев и злость, чтобы показать, что эти люди достойны правды. Он ругался с самим собой, ругался с людьми вокруг — и так и не солгал.       Неужели Ацуши недостоин правды? Почему люди не могут ломать себя так же ради него, как он ломает себя ради них? Ацуши спокойной вздохнул, закрывая глаза. Нужно смириться и отпустить беспочвенную злобу, иначе не сможет идти дальше. Правду придётся выяснять самому, несмотря на то, что люди вокруг — те самые друзья — утверждали, что готовы помочь, стоит лишь спросить. И сейчас, когда Ацуши задал вопрос человеку, которому пока что доверял больше всех, тому, кто был рядом с первой минуты этого тяжёлого испытания, этот человек просто сидел, снова закрыв глаза, будто пытался убежать от стоящего перед ним парня.       — Прости, — тихо пролепетал Ацуши, — что потревожил. Ты подумай, а я пойду.       И, аккуратно и тихо ступая, вышел за дверь.

~

      Если бы сейчас была зима, Ацуши был бы его солнцем, греющим день и ночь. Но сейчас лето, хотя это ничего не меняет: он оставался солнцем, но не таким безжалостным, как небесное светило — согревающим душу, но не обжигающим кожу. Он был слишком ценен — и оттого становился бесценным. Это одновременно томило Дазая и разогревало его любовь ещё больше. Невозможность даже иногда прикасаться убивала, но в купе с надеждами дарила неопределяемое ощущение блаженства возможного воссоединения. Один чёрт знает, почему Дазай так надеялся на Ацуши.       Он решил выбрать путь, при котором сам же получал наибольшее количество ударов по душевному состоянию, но считал, что это было лучшим вариантом. Не любил передавать людям страдания, которые мог бы стерпеть сам. И эта его с первого взгляда незаметная жертвенность когда-то поразила Ацуши, но он не начал его жалеть. Накаджима так однажды и сказал: «Это смело с твоей стороны, и это — твой выбор. Если ты не жалеешь, то почему должны другие?»       Они знали друг о друге все, и это же было губительно. Дазай не мог себе позволить потерять Ацуши, но, как часто сам себе признавался, не смог бы удерживать его рядом вечно. В одно утро Осаму проснулся бы в холодной постели в полном одиночестве. Поэтому он хватался за Ацуши всеми силами, одновременно пытаясь не сковывать его, показывая, что дверь, куда можно выйти и не вернуться, всегда открыта. И это тоже было жертвенностью с его стороны: Дазай убивал в себе возможность быть счастливым в будущем, одновременно находясь в состоянии, недалеком от эйфории.       И сейчас, казалось бы, все должно было поменяться: Ацуши уже и не помнит, как однажды успокаивал Осаму, утверждая, что все сделанное к лучшему, уже не помнит их длинных вечерних разговоров, уже не помнит ничего о Дазае. Но все осталось как прежде. Осаму продолжал любить, жертвуя собой, отпустив на свободу из хлипких оков Ацуши, отдавая себя тому, что пропало не безвозвратно, как он надеялся. И, с одной стороны, было бы лучше действительно отпустить парня в свободное плавание, исчезнув из города, к примеру, или не приходя на работу, скрываясь у людей, которые ближе всего к так называемым друзьям. Но, с другой стороны, это было глупо: Ацуши уже вспоминает, и, покинув его сейчас, Дазай предаст себя, и Накаджиму, и свои надежды и обещания. Он же обещал быть рядом… не смотря ни на что.       Дазай был всего лишь человеком, как и остальные вокруг.

~

      Детективы со временем поуспокоились: дело закрыто, материалы отданы в надлежащее учреждение, и им уже ничего не осталось разбирать в этом деле. Люди действительно бывают глупы до невозможности.       Когда свет восходящего солнца, сопровождаемый пением птиц, озарил офис, в дверь, нервно дергаясь, зашёл Куникида.       — Чего ты такой дерганый сутра пораньше? Ночка не удалась? — мимолетно взглянув на Доппо, сказал развалившийся в кресле Дазай.       — Сейчас не до шуток.       — Когда же ты уже станешь хоть чуточку смешным?.. Понятно теперь, почему дела с девушками у тебя не идут.       — Лучше бы спросил, что случилось, — вздохнул Доппо.       — Ну и что случилось? — почти заинтересованно сказал Дазай.       — Скоро узнаешь.       Дазай скорчил гримасу ненависти, прожигая взглядом Куникиду.       — За что же ты на мою голову, горе луковое?.. — Дазай закрыл глаза и отвернулся от мужчины в очках. — Если изначально не собирался говорить, зачем начал?       Куникида медленно выходил из себя. Однажды он не выдержит и убьет этого клоуна! Но, к сожалению, сейчас он был важен, как никогда. И почему такое происходит каждый раз? Иногда Доппо кажется, что не будь Дазая, у агентства и проблем бы не было.       Дверь в помещение медленно открылась и вошла совсем молодая девушка. Она кивнула Доппо, приветствуя его, и медленно и тихо прошла к Дазаю, сидящему спиной ко входу. В это же время в дверях появился Ацуши, хотевший уже поприветствовать гостью, но Куникида жестом приказал ему молчать.       Девушка резко опустила руки на плечи Дазая, крикнув: «Привет!»       Осаму шарахнулся и чуть не упал со стула. Смотрелось со стороны это весьма смешно, особенно непередаваемое выражение лица Дазая, поэтому и Ацуши, и Куникида смеялись, а девушка широко улыбалась.       — А я-то думал, что может случиться, — засмеялся мужчина. — А это ты…       — Ацуши, знакомься, это Магда, — отсмеявшись, с победным взглядом Куникида указал рукой на девушку, теперь уже обнимавшую Дазая.       — Привет, милаш, — Магда подошла к Ацуши, разглядывая его. — Прямо как ты и говорил, Осаму, — сделала она заключение и пожала руку Накаджиме.       Ацуши показалось, что девушка было ну уж очень молода: маленький рост, по-детски приятная улыбка, низкий голос, милое лицо. Особенно смущал рост. Магде приходилось поднимать голову, чтобы смотреть в глаза рядом стоящему. Как будто ей лет четырнадцать, и она ещё растёт — именно такое впечатление производила гостья. Однако, судя по всему, Магда была знакома и с Куникидой, и с Дазаем — значит не такая уж она и маленькая.       — Ну что ж, я с новостями, — резко став серьёзной до невозможности, проговорила Магда и поджала губы. — Нам в департамент прислали весьма интересное видео, а к нему прилагалась еще и милая девушка с письмом…       — А мы тут каким боком? — недовольно промямлил Дазай, закатив глаза.       — Дать бы тебе по твоей наглой роже, — прошептал Доппо, надеясь, что его не слышат.       — Спокойно, милый. Придёт время — и я ему сама лицо подправлю, а сейчас к делу. Ваш любимый мистер Дайдж, доставивший столько проблем после смерти, принёс ещё одну. В виде ещё одного умершего крутого чиновника, а с ним еще и вероятность того, что крутые будут умирать и дальше. Бюро, конечно, это не может оставить просто так, поэтому, друзья мои, готовьтесь: с завтрашнего дня вы начинаете совместную работу с Департаментом общественных дел, — Магда мягко улыбнулась.       После долгого молчания первым заговорил Дазай. Ну, как заговорил…       — Чё?

~

      Через час все трудоспособные работники офиса были в сборе. Магда одновременно огорчила и обрадовала их: теперь снова придётся работать, но и сидеть без дела многим не нравилось. Исключением был только Дазай: он всегда не хотел работать.       Милая девчушка — как называл её все тот же Осаму — за пару минут ввела всех в курс дела. Она говорила строго и с расстановкой, так, что её хотелось слушать и слушать. Однако, когда рабочий день закончился, Ацуши понял, что разговаривать она особо не любит.       — Не умею я ни шутить, ни истории рассказывать, да и муторно это все. Поэтому обычно молчу, — сообщила ему Магда.       Приезд девушки подбодрил Дазая, Ацуши это сразу приметил. Но не стал ничего расспрашивать, думая, что это не его дело. Они не были похожи на пару, да и Ацуши особо не ревновал, да и зачем ему это делать? Но в душе осталось неприятное одиночество после того, как он увидел, что Магда и Дазай обнимаются.       Когда лучи закатного солнца полностью своим светом наполнили помещение офиса, компания из четырёх человек наконец вышла на улицу. Куникиде, однако, скоро пришлось уехать, поэтому они шли втроём по улице, теряя друг друга в бесконечной толпе вокруг.       Все казалось кроваво-красным. Солнце медленно опускалось к горизонту, наполняясь насыщенной краской. Лица прохожих становились оранжевыми от яркого света, листья на деревьях стали багряными. Иногда дул ветер, унося с собой мысли людей. Несмотря на то, что было достаточно тепло, Ацуши замёрз. Пальцы на руках были ледяными, и он сжал их в кулаки, пытаясь согреть. Ацуши старался держаться рядом с Осаму, потому что встречный поток людей сбивал с ног: человек к концу тяжёлого рабочего дня перестаёт замечать, что делает.       Зайдя в квартиру, Ацуши выдохнул и почти успокоился.       — Эй, Ацу… — начал говорить Дазай, но парень уже скрылся за дверью в ванную комнату.       — Эй, мумия, — задумчиво произнесла Магда.       Если бы в комнате находился Ацуши, Дазай бы почувствовал себя опозоренным.       — Да, красавица? — с едва уловимыми нотками сарказма отозвался Осаму.       — Попеть хочу, красавчик.       Дазай давно заметил, что Магда не была многословной: никогда особо не разбрасывалась словами, без которых могла бы обойтись, и все свои желания описывала чётко и коротко. Эта особенность не сразу бросалась в глаза, и поначалу с толикой презрения относишься к такому человеку, но потом привыкаешь.       — Гитару тащи, придурок, — вздохнула Магда после того, как увидела вопросительный и непонимающий взгляд Дазая.

~

      Ацуши смотрел в зеркало, покрытое лёгким слоем пыли. Его так мучила вся эта ситуация, что он просто запутался, опустив руки. Что ему нужно сделать, чтоб вызнать правду? Что ему ещё отдать, чтобы наконец обрести себя? Он потерялся в вечных догадках по поводу каждого действия, что происходит вокруг, по поводу людей, что его окружают. Несмотря на доброжелательные взгляды и улыбки, хотелось уже убежать подальше, чтобы просто отпустить все эти мысли и отдохнуть, хотя бы чуть-чуть.       Что это за человек в зеркале?       Он опустил глаза, чтобы не видеть этого осуждающего взгляда его двойника из зеркала. Тяжело вздохнул и, собравшись с силами, вышел из ванной, тихо прикрыв дверь. Со стороны гостиной, что была дальше по коридору, доносились непонятное шуршание, а чуть позже — сначала резкие, а потом плавные звуки гитарных струн.       Кто-то играл на гитаре? Откуда она у них вообще?       Ацуши сделал тихие шаги по направлению к гостиной, прислонившись к стенке так, чтобы его не было видно из внутренностей комнаты. Через пару секунд, очевидно, Магда запела своим низким голосом, звучавшим в унисон с гитарой. Он аккуратно выглянул из-за стены, стараясь, чтобы его не увидели. Дазай сидел на диване, положив ногу на ногу, и легонько раскачивался из стороны в сторону. Магда уставилась отсутствующим взглядом куда-то в стену.       Неожиданно Дазай начал тихо подпевать. Эта картина была милой и умиротворяла бы, если бы не песня. «Я ждала все это время Возвращения моего мужчины, Чтобы взять его за руку, Которая приведет меня к невидимым берегам».* «Я буду любить его».