Родители, которых мы достойны

      Энакин начинает тянуть за разные ниточки и очень скоро понимает, что дело закручивается непростое. Звонок Бернарду, проверить данные по фонду, расспросить Карла из министерства… Когда он поднимает голову от исчерченного разноцветными линиями листа бумаги, то обнаруживает, что время идёт непозволительно быстро. Поэтому приходится прерваться на звонок внуку. Сообщив о наличии огромного количества разнообразных версий и посоветовав залечь на дно до выяснения всех обстоятельств, Энакин задумчиво смотрит на часы. По его представлениям время совсем детское, но отпечатавшийся в мозгу за долгую научную жизнь профессиональный этикет не позволяет беспокоить фигурантов дела после десяти вечера без предварительной договоренности.       И поэтому следующим утром Джина встречает бодрого начальника с тщательно скрываемым недоумением в глазах. — Доброе утро, сэр! Вам уже дважды звонил какой-то гражданский и уверял, что вы обязательно должны сразу же по прибытию перезвонить, — она берёт со стола листок и читает. — Дарт Ве…Вейдер. Может, это просто псих — из тех, что считают себя представителями общественности? Генерал Хакс, постепенно теряя бодрый настрой, издаёт неопределенный звук, потирает мгновенно занывший висок и отвечает бдительной секретарше. — Какой-то гражданский навряд ли узнал бы этот номер. Общественность — явление, конечно же, отвратительное, но почти целиком состоящее из пенсионеров, не имеющих серьёзного хобби. А этот пенсионер увлекается…разными вещами, среди которых есть весьма и весьма неоднозначные, — он несколько раз крепко зажмуривается, словно пытается вырваться из плена не самого приятного сновидения, и, когда ничего не выходит, обреченно-спокойно спрашивает. — Есть у нас на данный момент срочные дела, Джина? — Нет, только несколько согласованных с вами ранее документов требуют подписи. — Тогда, — генерал с явной надеждой прерывает себя. — А он, случайно, не забыл ли дать вам номер, по которому его искать? — Нет, сэр, и я записала, — Джина протягивает сдувшемуся начальнику ещё один листок и получает в ответ вымученное: — Ну разумеется! — Хакс берёт бумажку кончиками пальцев и скрывается в кабинете с глухим. — Никому не беспокоить, Джина. Только президенту и только в случае ядерной угрозы. У себя генерал делает несколько рейдов от двери к окну, выкуривает сигарету и наконец набирает полученный номер. — Энакин Скайуокер у аппарата, чем могу помочь? — издевательски бодрое «чем могу помочь» едва не заставляет Хакса малодушно бросить трубку, но он пересиливает себя и сквозь сжатые зубы отвечает: — Зачем вы хотели со мной связаться? — Ох, дорогой Брендол — я же могу вас так называть? — его развеселившийся ещё больше собеседник не ждёт от возмущённого слушателя реакции и продолжает. — Вам интересно, почему я пренебрёг золотым правилом вашего коллеги — генерала Эйзенхауэра — «никогда не думать ни минуты о людях, которых вы не любите»? Всё довольно просто — меня беспокоит стремительное вхождение вас, мой дорогой Брендол, в круг общения членов моей семьи. И если осознавать вашу комически грозную фигуру блюстителя американских ценностей только как никудышного родителя счастливой любви моего внука было непросто, но осуществимо…То теперешнее ваше сближение с моей дочерью представляется мне событием куда более опасного толка. Хакс, мысленно проклиная лезущего не в своё дело старикашку, максимально ровным тоном пытается опровергнуть последнее утверждение. — С чего вы взяли, мистер Скайуокер, что происходит какое-то «сближение» между мной и сенатором Органой? Мы, действительно, обсуждали с ней некоторые…политические вопросы, но исключительно как однопартийцы. — Не надо разговаривать со мной как со слабоумным, Брендол, — интонация Энакина тут же становится жёсткой. — «Исключительно однопартийцы» не обедают вместе и не встречаются по три раза в неделю в приватной обстановке. Я знаю Бернарда тридцать лет, а ты — три месяца, и за три месяца не удосужился дать понять водителю моей дочери, что видишь в нём не только приложение к рулю. Все люди это ценят, Брендол, не одни твои солдаты. Я почитал её интервью:«Они должны заплатить!» — это не слова моей Леи. Она — политик до мозга костей, а вот ты — ещё и повернутый на военном потенциале фанатик. Весьма осторожный и умело действующий, надо признать, но всё же — фанатик. Я говорю это без осуждения — скорее, констатирую факт. Но этот факт меня тревожит. Нам надо поговорить, генерал, — всем троим. Поэтому, когда Лея пригласит вас на эту встречу в ближайшем будущем, вы вежливо согласитесь. — С чего вы взяли, что я соглашусь снова выслушивать этот бред? — Хакс держит себя в руках, но с каждой минутой этого странного разговора его самоконтроль улетучивается всё быстрее. — И вы опять недооцениваете меня, мой суровый генерал! — в голос его собеседника снова возвращается веселье. — Что она вам пообещала в случае президентства? Наверняка министерство — за меньшее вы бы и пальцем не пошевелили, верно? Так вот, могу с полной уверенностью заявить, что при моём желании ничего этого у вас не будет. Большую часть средств на ведение избирательной компании сенатор Органа черпает из семейного фонда. Мажоритарным акционером* которого являюсь я — Энакин Скайуокер. Надеюсь, мне не надо объяснять значение слова «мажоритарный»? Хоть я и передал все дела фонда её помощникам много лет назад — всё равно это были деньги моей жены, ничего не мешает мне вмешаться в вопросы расходования средств прямо сейчас. Да, полагаю, это ухудшит мои отношения с дочерью, но — «то, что мёртво, умереть не может»…Я могу позволить себе рискнуть, Брендол. А вы? — Хорошо, чёрт бы вас побрал… — Хакс скрипит зубами от того, как ловко этот…человек всё разыграл. Но он не может сдаться без последней попытки нанести противнику удар. — И почему это вы так уверены, что Ле…сенатор Органа согласится на эту…беседу? В ответ его собеседник бросается унизительным клише:«Предоставьте это мне!» и вешает трубку.       Для того, чтобы убедить дочь, Энакину требуется куда меньше времени (вероятно, потому что она отлично осведомлена и о фонде, и о преданности Бернарда отцу) и всего лишь одна завуалированная под праздный вопрос угроза (его малышка всё-таки в первую очередь — женщина, а уж потом — политик): — Ты представляешь, родная, какой выйдет конфуз, если министр обороны случайно узнает от своего заместителя (и моего старого знакомого) Карла Фокса, что некий глава Отдела по оборонной политике СНБ хочет его подсидеть? И надолго ли Брендол Хакс, твой личный консультант по…безопасности, останется с незапятнанной репутацией?       После двух чрезвычайно увлекательных телефонных звонков Скайуокер вытягивается на диване в своём кабинете и несколько минут просит прощения у фотографии жены:«Всё ради семьи, ты же видишь, любовь моя!» Но расслабляться пока рано — необходимо ещё на должном уровне провести очную ставку. И в этом Энакину поможет: — Где ты, Дейл, негодник? Мне срочно необходимо вспомнить, «как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Так, где это…Чёрт, «Не будет ли вам гораздо легче подвергнуть себя самокритике, чем слушать обвинения из чужих уст?» — нет, Карнеги, не будет. И почему я всегда натыкаюсь на это отвратительное предложение всякий раз, как открываю твою книгу, а? Всё гораздо хуже, чем он рассчитывал — Энакин понимает это сразу же, как только подходит к двери, чтобы впустить их. Они стоят так…правильно, что старому человеку с другой стороны от двери хочется с размаху двинуть кулаком по косяку. Он прикрывает её левое плечо от потенциально смертельного выстрела (энтузиасты-недоучки часто целятся в сердце, а попадают в плечо. В таких случаях живот, как мишень, куда надёжнее, но им-то откуда знать). Она смотрит на него с той решимостью защищать, которую Энакин видел на её лице, только когда знакомился с Ханом Соло. Чёрт, чёрт, чёрт — и почему ему приходится… Скайуокер утихомиривает не успевшую поднять голову панику и, натягивая улыбку, приглашает гостей войти: — Моя дорогая, генерал…Рад, что вы смогли найти в своих плотных графиках время для встречи с такой развалиной. — Не стоит преувеличивать степень своей «разваленности», отец, — Лея уверенно проходит в гостиную родительского дома, а Хакс следует за ней. Она садится в кресло, её спутник занимает стратегическое положение недалеко от выхода, и Энакину не остаётся ничего другого, как тоже чинно усесться. Играть в молчанку превосходно умеют все трое, и поэтому сенатор, не собираясь дожидаться объявления победителя, начинает: — Итак, ты не хочешь пояснить нам, для чего понадобилась эта…нелепая комедия с семейной встречей? — пристально смотря отцу в глаза. На что он поднимает лежащую рядом с креслом книгу и демонстрирует обложку: — Старина Карнеги, дети мои! Я готовился к немного другому разговору, но…Ничего не мешает нам изменить повестку дня, верно? Твоя избирательная кампания идёт неплохо, и генерал — отличный советник в делах безопасности, не так ли? («Не начинайте разговора с обсуждения тех вопросов, по которым расходитесь во мнениях — лучше подчеркните те аспекты, в отношении которых вы единодушны,» — спасибо, Дейл) — Генерал Хакс — мой консультант по военным вопросам, терроризму, свободному ношению оружия, превышению полицейскими своих полномочий… — А я и говорю — отличный он человек! — прерывает её отец и внезапно спрашивает у Хакса. — Ты что с сыном сделал, консультант херов? Почему у мальчика тремор, причём явно психогенный? Брендол подбирается и глухо отвечает, держа подбородок прямо: — Ничего…Ничего бы не было, если бы он не начал выступать! Я показал ему рекомендательное письмо…А он спокойно так объявил, что вышибет себе мозги в первый день в академии. И потом… — Хакс не смотрит на Лею, но продолжает говорить явно не для Энакина. — Потом он засмеялся и сказал, что лучше сдохнет, чем будет таким как я, понимаешь? Мой сын сказал это мне в лицо…Я очнулся, только когда услышал, как у него рёбра захрустели…А он смеялся — пускал кровавые пузыри на ковер и смеялся…Давай, ты же в мозгах копаешься — скажи, что с ним не так? — он разворачивается к Скайуокеру и не опускает взгляд. Лея молчит: у неё быстро-быстро бьется пульс на шее и побелели пальцы рук, сжимающие подлокотники. Но сенатор Органа молчит и ждёт ответа отца. Который, снижая градус общей драматичности, машет рукой и устало откидывается в кресле: — То же, что и с тобой, мой генерал! Упрямые бараны! Ты можешь не волноваться — главное твой сын у тебя перенял… — И что же это? — Лея хорошо владеет голосом, но её выдаёт еле заметное дрожание верхней губы. — Умение сохранять стойку даже после окончания парада, — Энакин непочтительно роняет Карнеги с колен и сетует. — Из-за вас двоих моя прекрасная, полная скрытых намёков и явных угроз речь теперь абсолютно бесполезна! Мне не на кого давить, некого шантажировать…Нет, я, конечно, всё ещё могу пригрозить вам финансовыми затруднениями, но не хочу. Молчу уже про твоего мужа — он-то переживёт, но как объяснять всё мальчикам? И опять мне ведь придётся…И Люк расстроится — ему Хан всегда нравился больше, чем… — Объяснять что? — Хакс недоуменно поднимает тонкую бровь. — То, что вы оба на старости лет позволили себе непростительную глупость. Мало вам стало взаимовыгодного сговора — влюбиться понадобилось. Плюнул бы на вас, да жалко…       В то время как дедушка пытался защитить честь семьи, его внук этой самой честью несколько поступался. Решив, что для победы все средства хороши, он начал новый день с душа (холодного, по большей части, — в том, что уши действительно его выдают, Кайло не сомневался) и прогулки по квартире в одном полотенце. Но добиться этим удалось до обидного немного: Гектор, кажется, вообще не заметил в облике хозяина никаких изменений (и Кайло утешил себя тем, что его питомец просто слишком глубоко ушёл в свой несомненно богатый внутренний мир), Миллисент отвернулась к миске, как только он зашёл на кухню, а Хакс (ради которого, собственно, и затевался сей перформанс), не только не подавился эффектно чаем, но даже и не прикусил от неожиданности язык. — Тебе не холодно, радость моя? Кайло решительно встряхнул гривой мокрых волос (капли вместо Хаксова лица попали, по большей части, на Милли, но попробовать всё равно стоило) и прошествовал к холодильнику. Очень скоро выяснилось, что вода с волос, попадая на раскалённую сковороду, вызывает весьма неприятные последствия, и только рискованный прыжок спасает его от множественных мелких ожогов. И он же, кажется, окончательно хоронит Ренову надежду на соблазнительный утренний образ. Потому что Хакс громко фыркает в свою кружку вместо того, чтобы смущённо краснеть и прятать жадный взгляд. — Ладно, это только начало! — грозно выдыхает Кайло, устраиваясь напротив (и на будущее — сидеть в полотенце чертовски неудобно). — Ты ещё познаешь мою силу. — Жду не дождусь, всесильный мой…